Немного чумы - Роман Львович Шмараков

вид небольшого динозавра. Фото костей приводилось. Место, где их раскопали, было кладбище, где под пристойные замечания знакомых был когда-то погребен Сидоров, и кости – Сидоров это знал с той достоверностью, какая присуща нашим знаниям во сне, – были его собственные: кое-что из правой ступни, крестца, сколько Бог послал, слезная кость и еще горстка мелочи. Молодой наглец успел дать ему название, на греко-латинском жаргоне палеонтологов означавшее «боязливый охотник», и сообщал, что, несмотря на скудость останков, существенная часть восстановима по аналогии с сохранившимися, а также с более благополучными останками родственных видов, так что облик нового динозавра, которого он имеет удовольствие представить научной общественности, можно смонтировать вполне удовлетворительно.

У палеонтологии есть свои ошибки, это была одна из них.

Немедленно завязалась небольшая дискуссия о его питании. Молодой наглец указывал, что форма черепа говорит о том, что у динозавра были увеличены области мозга, ответственные за обоняние, следственно, у себя на Богоявленском он был активным хищником, выслеживавшим жертву по запаху, а не падальщиком. Коллеги, в свою очередь, указали молодому наглецу, что сильные когти, которыми палеонтологическая монтировка снабдила Сидорова, говорят скорее о том, что во тьме мелового периода он пробивал и ворошил гнилые стволы, находил червей и всяких жужелиц, сам ел и детушек кормил. Во все время, что тянулась эта дискуссия, Сидоров стоял неподвижно, захваченный таким негодованием, для которого даже не было подходящих неправильных глаголов. Наконец чувства, его обуревавшие, вырвались на волю, как ветры из Эоловой тюрьмы. Он клял научную общественность с изобретательностью, накопленной за долгие годы грамматических упражнений, выражал надежду, что ее всю скоро уволят ввиду неполного служебного соответствия, что всех вкладчиков «Палеонтологического Меркурия», их рецензентов и редколлегию если и опознают после смерти, то исключительно как тех, кто делает динозавров из приличного человека, а скорее никто не вспомнит про них и не вздохнет украдкой (проклятый жаворонок и тут замешался), и пр. и пр. Наука говорит, что в душе, свободной от тела, и радость, и скорбь острее чувствуются.

III

Сидоров еще клубился в своей комнате, повременно разражаясь молниями, когда в «Вопросах палеонтологии» выступила незнакомая женщина с пересмотром выводов «Палеонтологического Меркурия»: именно, в одном из обломков, описанных молодым наглецом, она опознала медуллярную кость, из чего вывела, что Сидоров был молодой самкой, уже откладывавшей яйца. Отсюда ее внимание перешло на теменной гребень, который у Сидорова тоже был. То, что гребень обнаружен у самки, женщина из «Вопросов палеонтологии» не сочла однозначным доводом в пользу того, что он использовался для терморегуляции: ничто не мешает ему играть свою роль в брачных играх, поскольку мы давно и хорошо знаем, что в сфере таких украшений половой диморфизм проявляется далеко не у всех динозавров. Она сожалела, что мы не знаем, в какие цвета этот гребень был окрашен, но выражала надежду, что дальнейшим экспедициям посчастливится обнаружить отпечаток мягких тканей (Сидоров вспомнил почти новый пиджак, в котором его хоронили), и мы сможем узнать больше об этом грациозном обитателе среднерусских лесов. После этого Сидорова пустились исследовать все. Он дошел до пределов гнева, положенных человеку, и теперь в молчаливом презрении смотрел на то, как очередной аспирант, вымещающий на костном материале неприязнь к научному руководителю, пускается сравнивать его со страусом и крокодилом. Его осенило спокойствие безнадежности, постигающее всякого, кто, как фикус в публичном доме, вынужден проводить жизнь за безрадостными наблюдениями. Сидоров, конечно, хотел славы, но не думал, что она влечет за собой такую фамильярность. Вообще отношение людей науки к чужим останкам казалось ему неблагопристойным: он предпочел бы, чтобы пыльную горсть его костей (немного, но на похороны хватит) оставили лежать там, где указано кладбищенской администрацией, а не таскали по свету в лотках для сатурналий просвещения. На ту родню, которую приискал ему «Палеонтологический Меркурий», он глядел теперь почти с сожалением, спрашивая себя, кто бы из них по доброй воле сменил свой дремучий покой на оскорбительную известность. Эта отзывчивость не была для него утешительною, ибо самому себе он не находил отклика.

IV

Тем временем все утихло. Прошел год, другой; ни один журнал не вспоминал о Сидорове и не выказывал желания возобновить споры о его бытовых практиках. Никому не было интересно, были у него перья или нет. Диссертаций о нем тоже не писали. Кажется, это был повод торжествовать: если не в его силах было пресечь журнальные домыслы, он, по крайней мере, мог видеть, как они потухают сами собой, разделяя участь каждого заблуждения. Однако в глубине души, особенно в той ее части, что смотрела на картину «Сиреневый закат», Сидоров замечал возрастающее, удивительное для него самого беспокойство. Ему совсем не по сердцу было оказаться одним из тех пятидесяти динозавров, описания которых публикуют в научной литературе каждый год, а потом забывают. Ему казалось, что большая наука снова нечестно с ним поступает, втянув его в этот позор и там бросив. Это все равно что стать участником конкурса короткого фантастического рассказа, да еще и проиграть. Конечно, ему отвратительна была сама мысль о той площадной славе, когда, если ты динозавр, тебе дают смешное прозвище, продают твои плюшевые копии в мебельных магазинах и выводят тебя персонажем мультфильма, где ты играешь роль приятного незнакомца из леса, помогающего юным героям в самый ответственный момент. Нет, если бы он унизился до того, чтобы находить удовольствие в подобных вещах, то потерял бы всякое уважение к себе, какое еще оставалось, и счел бы любое бесчестье, падшее на его голову, не только справедливым, но еще и недостаточным. Нет – но перед ним рисовались обширные, с чрезвычайными подробностями картины, как научная мысль пульсирует по его поводу. В этих картинах долгое, бесплодное наблюдение над трещинами в кости раздергивало наконец занавеси самых удивительных тайн; там человек, вышедший с утра из дому, возвращался преображенным плодами дневного раздумья; там научные работники застывали над стаканом холодного чая, внутренним взором глядя куда-то в хрустальные леса, где носятся ничьи дети чешуйчатым роем, где кричат заморские коты, где мудрость Божья улыбается самой себе; там много было такого, над чем не грешно и плакать, если твоя слезная кость на месте, а не в руках специалистов. Кто скажет, что желание такой славы мелочно и стыдно, пусть хотя бы самого себя не обманывает.

V

Но тут в одном уважаемом палеонтологическом журнале вышла большая статья, ставящая под сомнение выводы «Палеонтологического Меркурия»: именно, автор доказывал, что Сидоров – не новый вид, но молодая особь другого, хорошо известного по нескольким взрослым экземплярам. Сидоров ахнул.