Немного чумы - Роман Львович Шмараков

– «Оскорбления, наносить, – долистал Кудрявцев. – См. Почта России».

– Вряд ли оскорбление, – предположил Семен Ильич. – Оскорблять надо так, чтобы понятно было. А то разъяснять еще потом. Вся соль пропадает.

– Это греческий, – сказал Кудрявцев, заглядывая через плечо.

– Ты откуда знаешь? – недоверчиво спросил Вяхирев.

– Я на Кипр с мамой ездил, – сказал Кудрявцев. – В девятнадцатом году. У них буквы такие.

Большой черный телефон на столе зазвонил.

– Из Всеволожска, поди, – бормотал Вяхирев, глядя на него с гадливостью. – Опять будут спрашивать, почему у меня такой высокий процент раскрываемости. А что я должен, воспитательную работу среди них организовать? На Смоленском вон выше процент… На Волковском этого, как его, всю ночь не могли поймать, сменщикам передали с ориентировкой. Как на грех, день его памяти, приличные люди приехали почтить, птерологи… а тут и он сам выходит… В газеты попало… Вяхирев! – ожесточенно сказал он в трубку. – Да!.. Нет, не обедал. Не знаю, когда приду. Может, и ночью. Жди. Картошки мне оставь, я ее есть буду. И масла оставь. – Он положил трубку и поглядел в окно, за которым сгрудились надгробия почетных железнодорожников. – Всюду фронт, – тоскливо сказал он.

– Посмотрите греков, – попросил Семен Ильич.

– «Греки, – повторил Кудрявцев. – См. Благородная простота, Греческий проспект, Педерастия, Пластические искусства…»

– Глянь, что там с искусствами, – сказал Вяхирев.

Кудрявцев посмотрел.

– Нет, – сказал он, – это не то. У одной аспирантки на могиле был ангел кротости, изваянный ритуальным агентством «Харита», номер лицензии такой-то. Третьего марта дежурный Евсеев Е. Е. отметил в отчете, что выражение лица у ангела в его смену было такое, будто он ничего во всей природе благословить не хочет, настолько все ему противно. Не приняли во внимание, решили, что так и было. Сейчас запрос на гордость, – пояснил он. – Седьмого марта раскрылась. На Волковском, кстати.

– Ну вот, – сказал Вяхирев с таким жестом, словно приглашал всех быть свидетелями. – Что там дальше про греков?

– «Подвиги человеколюбия, – продолжал Кудрявцев, – Предел и беспредельное, Слесари…»

– А что со слесарями? – внезапно заинтересовался Вяхирев.

– Так… Это на Большеохтинском. «Тридцатого марта на могиле слесаря механосборочных работ Евтихиева А. М. прежняя надпись „Ушел из жизни ты мгновенно, оставив горе и печаль“ сменилась на сделанную греческими буквами»… Дальше фото надписи.

– А ну-ка, – азартно сказал Вяхирев.

Они положили указатель на стол и принялись, стукаясь головами, сравнивать его с записью в блокноте Семена Ильича.

– Она, – удовлетворенно сказал Вяхирев. – Что, говоришь, означает?

– «Консультация с работниками гимназии, – продолжил Кудрявцев, – на улице Красного Курсанта позволила установить, что фраза имеет место в поэме древнегреческого поэта Гомера (VIII–VII вв. до н. э.) „Илиада“ и означает „Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный“. Раскрытие произошло второго апреля. Протоколы подписал К. Вараракин».

– На третий день, значит, – сказал Вяхирев. – Все-таки много пользы от этих указателей, хоть и дорогие. Семен Ильич, так в пятницу будьте готовы. А этот Егуреев – он, говорите, полковник?

– Полковник, – подтвердил Семен Ильич.

– Значит, не в слесарях дело, – заметил Вяхирев. – Кудрявцев, позвони им с утра, пусть в следующем издании поправят. Нельзя дезориентировать коллег. Семен Ильич, у вас все?

– Все, – сказал Семен Ильич.

– Ну тогда до завтра.

Семен Ильич, пригреваемый солнышком, дошел уже меж тенями туй до Петрокрепостной дорожки, как вдруг остановился, словно явилось ему привидение, а потом ударил себя по ляжке и кинулся обратно в контору.

III

Клавдия Ивановна сидела в своей могиле, положа локти на молодой папоротник. Очки ее были в глине.

– Вы знаете, Серафима Павловна, – говорила она тоном, который, очевидно, казался ей светским, – когда Леониду Петровичу дали машину, мы с ним очень любили ездить по Союзу.

– У ней товарный знак Волжского шинного завода проступил, – сказал Семен Ильич, морщась от смущения. – Вон, сверху, видите? На чебурашку похож. Я не заметил сперва – думал, птицы нагадили… Сейчас только сообразил… Это пятый день, значит.

– Давайте, – небрежно сказал Вяхирев. Семен Ильич быстро протянул блокнот и указал пальцем.

– И вот однажды у него был отпуск, я и говорю ему: Леня, поедем на Украину… А у нас ни путевок, ничего. И мы сели в машину и поехали. Тогда ведь ничего не боялись, ездили везде. И вот приезжаем мы под вечер в какое-то село, и я говорю: Леня, вот здесь бы нам пожить!

Вяхирев откашлялся.

– «Что за чудеса? – громко прочел он. – Лежу я в тарантасе по-прежнему, а вокруг тарантаса – водная гладь, освещенная луною, дробится и дрожит мелкой, четкой рябью. Я – глядь вперед: на козлах сидит, как…» Что это за слово?..

– Истукан, – подсказал Семен Ильич.

– Почерк у тебя… «Сидит, как истукан, Филофей, а еще подальше, над журчащею водою, – лошадиные головы… И всё так неподвижно, словно в заколдованном царстве… Что за притча? Я – глядь назад из-под балчука…»

– Выходим из машины, – продолжала Клавдия Ивановна, – видим, навстречу нам женщина идет, и спрашиваем: мы приехали в отпуск, где бы нам остановиться? А она: «Как где? У меня». И повела нас к себе.

– Лунный свет, да ночь, да река, да мы в ней, – ожесточенно читал Вяхирев.

– И вот смотрим, стоит хата беленькая с расписными наличниками, под окнами мальвы розовые…

– Не берет, – осторожно заметил Семен Ильич, косясь на старуху.

Вяхирев перелистнул страницу.

– Человек, уходящий утром из дому не позавтракав, – начал он снова, – быстро утомляется на работе и задолго до обеденного перерыва испытывает общий упадок сил. Слишком обильный обед вызывает сонливое состояние и понижение производительности труда.

Клавдия Ивановна досадливо пошевелилась в его сторону.

– Таня, заберите мальчика, он проказит, – распорядилась она. – Вот, понимаете, отвели комнату нам, а там медом пахнет, а за окном вишни, а в них воробьи возятся. И каждое утро наша хозяйка, Валентина ее звали, нам подавала на стол из печи, у нее печь была вся в синих цветах, целый чугунок вареников с сахаром, а на эти вареники летят в окно пчелы… мы смеемся и отгоняем их… А на обед борщ, настоящий украинский. Два раза в день ходили мы купаться на реку.

– Утренний завтрак, – сообщал Вяхирев, – должен быть сытным и составлять около 25 процентов суточного рациона. Для первого завтрака можно рекомендовать мясо или рыбу в вареном или жареном виде, яйца, сыр, хлеб, масло, чай, кофе, томатный сок… Ассортимент рыбных продуктов бывает гораздо разнообразнее во время весеннего и осеннего лова…

– На пасеку они нас водили. За ней гречишное поле, и так гречихой пахнет, что хоть на хлеб намазывай… Вечером идем мы от реки, туман тянет-ся, а девчата песню поют, и так, знаете, выводят… «А я выйду в сад