Аутсайдер - Тедди Уэйн

Интересно, какой была бы теперь жизнь Конора, останься он с Элли? После университета она перебралась на Манхэттен и занялась маркетингом, устроившись в малоизвестную фирму по производству экологически чистой модной одежды, а от пандемии наверняка спасалась у родителей, в Олбани, куда ему тоже пришлось бы с ней поехать. Раньше Конору нравилось бывать в их доме с четырьмя спальнями, фотографиями Элли, ее брата и сестры, висевшими на стене у лестницы, маленьким задним двором, огороженным забором, где ее папа летом готовил на гриле, и подвалом, оборудованным для настольного футбола. Они были одной из тех семей, что ходят в кино на Рождество. «Очень по-американски», – сказала бы Кэтрин. Или с бо́льшим сарказмом: «Средний класс».

В колледже его такая жизнь ничуть не смущала – даже наоборот, Конор полагал, что к ней-то и нужно стремиться, даже при наличии большой и слишком жизнерадостной семьи. Но теперь обратной дороги не было. Он никогда не вернется в прошлое.

И раз ему не посчастливилось родиться в неамериканском – хотя в каком-то смысле типично американском – местечке вроде Каттерс-Нек, оставался лишь один способ там закрепиться: через женитьбу.

* * *

Если раньше Конор переживал, что в браке с Элли его ждет целая вечность, полная чуть теплых чувств, то в своей искренней любви к Эмили нисколько не сомневался. Она была веселее, опытнее и умнее него. Мужская красота совсем ее не вдохновляла, что вызывало уважение. Каждый день она бросала ему вызов, давала пищу для ума и развлекала своими коронными трюками. Он хохотал как безумный всякий раз, когда она изображала парализующее чувство неопределенности, испытанное в психбольнице: бежала в одну сторону, резко тормозила, скользя носками по линолеуму на его крошечной кухне, карикатурно разворачивалась и тотчас тормозила снова.

В отличие от большинства его однокурсников, любивших громко рассуждать о политике, Эмили выражала свои взгляды не в высокопарных, самодовольных речах и даже не в грозных публикациях в соцсетях. Читая новости, она искренне негодовала против жестокости, глупости и несправедливости мира, хотя всей душой не терпела либеральных штампов. «Какие же они идиоты, – заключила она однажды вечером, оторвавшись от статьи о корпоративных тренингах по культурному многообразию, вошедших в моду после убийства Джорджа Флойда. – Учат работников не быть расистами, сексистами и прочей херне. Чушь собачья, мертвому припарки. Боссы знают, что все проблемы из-за денег и надо только отдать их тому, кто в них нуждается. Но делиться они не намерены, а значит, ничего не изменится». Даже не разделяя страстных убеждений Эмили – у него ведь не было ни денег, ни ресурсов, чтобы думать о чужих бедах, – Конор все равно восхищался ею, и не только за взгляды, но и за готовность раскошелиться, подтвердив слово делом.

Она рассказала ему о своей семье. После развода отец Эмили, «пра-пра-пра-и-еще-раз-правнук» второго губернатора Плимутской колонии, женился на хостес из сигарного салона в Верхнем Ист-Сайде. У них родились два единокровных брата Эмили, с которыми она была едва знакома. После второго курса лечения она решила, что папино присутствие «токсично» для нее («Знаю, избитое словечко, но здесь оно вполне уместно»), и перестала с ним общаться.

Конор был осторожен, стараясь не проявлять повышенного интереса по поводу Кэтрин, хотя порой не мог удержаться и задавал вопросы, ведь Эмили была его единственным источником информации. Когда девочка была маленькой, у матери случилось несколько романов, но замуж во второй раз она так и не вышла, отчасти из-за «навязчивой мысли, что все хотят жениться на ней по расчету». В молодости Кэтрин хотела стать художницей, но забросила учебу, когда Эмили исполнилось три или четыре года. Конор мысленно удивился, узнав, что прошлое его любовницы связано с искусством, но виду не подал и спросил, почему она перестала заниматься живописью.

– Говорит, что потеряла интерес, но лично мне кажется, что у нее просто не получалось, несмотря на широкие возможности и связи, и винить следует разве что талант, а вернее его отсутствие, – заключила Эмили. – В общем, она соскочила. Не знаю, заметил ты или нет, но здесь принято считать, что большие амбиции и стремление достичь успеха деклассируют человека.

По словам Эмили, вместо того чтобы заняться делом, ее мама целыми днями посещала изысканные обеды и чопорные благотворительные ужины в Верхнем Ист-Сайде, где «собираются мерзкие богачи, возомнившие себя альтруистами. Когда я сказала матери, что раздам бо́льшую часть наследства, как только смогу им распоряжаться, она заставила бухгалтера… Прости, звучит ужасно, да? Я еще ни с кем это не обсуждала».

– Нет-нет, – ответил Конор. Очень уж он хотел послушать, как кто-то сорит деньгами, не зная им счета.

– Она была в ужасе оттого, что я «профукаю» состояние Хэвмайеров, даже если это произойдет после ее смерти. По закону она не имеет права исключить меня из трастового фонда, поскольку дедушка с бабушкой открыли его на мое имя. Поэтому Кэтрин заставила бухгалтера наложить все возможные ограничения, и теперь я могу снимать со счета только определенную сумму в месяц, хотя с каждым годом она немного растет. Обычно дети получают полный контроль над своими доходами в восемнадцать или двадцать один, но мне придется ждать до тридцати. Надеюсь, к этому времени мать не упьется до смерти. Пусть смотрит, как я раздаю деньги тем, кто заслужил их больше нее.

Теория Ричарда о крутых парнях полностью себя оправдала. Даже самая старая гвардия богатых наследников, надежно припрятавших активы в облигациях с низким уровнем риска и казначейских ценных бумагах, не могла спать спокойно, боясь ослабить хватку и утратить место под солнцем.

– Об этом ты и пишешь в своем романе? – уточнил Конор.

– Не совсем, – ответила Эмили. – В финансовых махинациях я ничего не смыслю. Скорее речь идет об эмоциональных последствиях. Моя мама глубоко ущербна, и виноваты в этом прежде всего деньги. Из-за них она разучилась выражать любовь так, как делают нормальные люди.

– Это как? – спросил Конор, пожалуй с несколько излишним интересом.

– Вот скажи: твоя мама тебя обнимает?

– Обнимает? Да, конечно.

– Считай, что тебе повезло, – вздохнула Эмили. – Моя меня – нет. Никогда.

– Вообще никогда?

– Ну, раньше, может, и обнимала. У меня сохранились фотки, где она со мной возится, когда я была маленькой. Но материнских прикосновений я не помню. Насколько я могу судить, после развода она стала совсем другим человеком. Черствой, скрытной и… лишенной радости.

– И все из-за развода?

– Не факт. Мой психиатр говорит, что виноват ее нарциссизм. Она потеряла ко мне интерес, как только поняла,