Сомнительные активы - Лика Белая

оборвался на полпути. Вместо этого она резко развернулась, подошла к кулеру и оторвала бумажный стаканчик. Резкий хруст картона прозвучал как выстрел, разрывая мертвую тишину. Привычный ритуал внезапно показался непозволительной роскошью — слишком личной, слишком обнажающей. Она сжала бумажный стаканчик так, что хрупкие стенки прогнулись. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: именно так она сжимала себя все эти годы — аккуратно, но неумолимо. И так же, как этот стаканчик, ее выдержка имела предел. Слишком многое из вчерашнего требовалось теперь спрятать поглубже, а не выставлять напоказ, даже перед самой собой.

Она села за компьютер, пытаясь сосредоточиться на отчете по «Система-Холд». Цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую рябь. Вместо графиков прибыли она видела бледное, искаженное обидой лицо Кати. Слышала собственный голос, требовавший изменить градиент в три часа ночи. И тот взгляд. Пустой, выгоревший взгляд, в котором читалась не просто усталость, а приговор. Окончательный и бесповоротный.

«Ты даже не видишь, что я плачу. Ты видишь сбой в работе системы».

Фраза врезалась в сознание осколком, вызывая физическую боль где-то под ребрами. Алиса закрыла глаза, пытаясь глубоко вдохнуть, но воздух словно застревал в горле.

Она потянулась к телефону. Экран был девственно чист. Не было ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Ни от Кати — это было тяжело, но ожидаемо. Ни от Ивана — и эта тишина отзывалась странной, ноющей пустотой. После вчерашней прогулки, после того молчаливого понимания, она подсознательно ждала... чего? Какого-то знака? Слова? Но в телефоне была лишь немая аватарка, и эта цифровая пустота давила сильнее любых упреков.

Она встала и подошла к панорамному окну. Город просыпался внизу, машины ползли, как разноцветные букашки, люди спешили по своим делам. Она всегда смотрела на эту суету свысока, с чувством превосходства обитателя незыблемой цитадели. Сегодня стеклянная стена казалась настоящей. Границей аквариума, в котором она плавала бессмысленными кругами.

Кого позвать на помощь? Катю? Та самая трещина, что прошла между ними, была теперь глубже любого профессионального провала. Ивана? Слишком хрупкий, слишком сложный актив, чья собственная стабильность висела на волоске. Он сам нуждался в опоре, он не мог стать ей.

И тогда, словно само собой, в голове возникло единственное имя. Человек, который видел ее не только с идеальным макияжем и безупречной осанкой. Видел ее изможденной, покрытой потом, на грани физического срыва. Он не судил, не лез с расспросами, не пытался «исправить» её. Он просто делал свою работу.

Она снова взяла телефон. Пальцы сами нашли номер в мессенджере.

«Михаил, можно я приду сегодня вне графика? Мне нужна тренировка».

Она хотела написать больше. «...и твоя трезвая голова». «...и твое молчаливое понимание». «...и кусок того спокойствия, что ты носишь в себе, как щит».

Но стерла. Отправила коротко и сухо, как и полагалось Алисе Рейн. Но сам факт этого сообщения, этой просьбы о внеплановом контакте, был криком о помощи. И она это понимала. И от этого понимания по спине пробежали мурашки. Вся ее выстроенная жизнь, этот безупречный механизм, сработанный по ее собственным чертежам, давал сбой в самом главном узле — в ней самой.

Она отправила сообщение и поставила телефон на беззвучный режим, отодвинула его от себя на край стола, словно улику. Теперь оставалось только ждать. Ждать и пытаться не думать о том, что она только что сделала. Этот простой, бытовой жест — просьба о помощи — ощущался ею как акт капитуляции. Не перед Михаилом, а перед самой собой. Признание, что ее воли и ее расчетов больше недостаточно.

Чтобы заглушить внутреннюю тревогу, Алиса снова попыталась вникнуть в цифры отчета. Но колонки статистики упрямо расплывались, превращаясь в абстрактные узоры. Вместо анализа эффективности она ловила себя на том, что считает трещины в бетонном потолке или следит за медленным движением солнечного зайчика по стене. Ее разум, всегда острый как бритва, сегодня был тупым и непослушным инструментом.

Внезапная вибрация телефона заставила ее вздрогнуть. Сердце на мгновение ушло в пятки. Она потянулась к аппарату, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, хотя её никто не мог увидеть.

На экране горело короткое сообщение от Михаила:

«Зал до 12 пустой. Жду.»

Никаких смайлов, никаких лишних слов. Только факты и согласие. Такая же лаконичность, как и у нее. И в этой его краткости было странное успокоение. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Просто принимал ее запрос и давал решение.

Ответ пришел почти мгновенно, и по телу разлилась странная, почти непривычная теплота. Она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза, и сделала первый за сегодня по-настоящему глубокий вдох. Воздух больше не пах отчаянием. Это был просто воздух.

Теперь нужно было двигаться. Собрать сумку, выйти, доехать. Эти простые действия стали той ниточкой, за которую можно было зацепиться. Она собрала сумку на автомате, движения ее снова обрели привычную точность. Но на этот раз это была не показная безупречность, а необходимость. Ритуал, чтобы не развалиться по дороге.

Выходя из офиса, она бросила последний взгляд на свой идеальный стол, на панорамные окна, за которыми кипела жизнь. Ее крепость оставалась неприступной. Вот только она, ее создательница, бежала из нее прочь, потому что стены давили, а тишина — гудела. И единственным местом, где она могла найти спасение, была комната, полная железа и пота. Именно там её ждал единственный человек, который видел ее настоящей.

****

Дорога до фитнес-клуба промелькнула размытым пятном. Она не видела улиц, не слышала шума города. Внутри бушевала странная буря — не паника, а острое, почти болезненное чувство собственной уязвимости. Она шла на встречу, которая не была деловой. Просила о помощи, которую нельзя было измерить. Это выбивало ее из колеи, заставляя чувствовать себя голой и беззащитной.

Зал и правда был почти пуст. Утренние посетители уже разошлись, дневные еще не подтянулись. В воздухе витал знакомый запах пота, резины и антисептика. И посреди этого царства железа и воли стоял он.

Михаил не улыбнулся при ее появлении. Не кивнул. Он просто повернул голову, и его спокойный взгляд встретился с ее взглядом. Никакого лишнего смысла, только простая констатация факта: она пришла, он здесь. Этого было достаточно.

— Разминайся, — его голос прозвучал ровно, без давления. — Пять минут на беговой. Потом поговорим.

И это было именно то, что ей было нужно. Никаких расспросов. Никакого сочувствия. Четкая инструкция. Простой, понятный алгоритм действий.

Она шагнула на дорожку, и первое же движение отозвалось в теле тяжелой усталостью. Но с каждым шагом, с каждым взмахом руки скованность начинала