Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

тихонько засмеялась от счастья. Звеньевая Фрося даже обеспокоилась, что это Максим Захарович так долго рылся в семенной пшенице, отобранной зернышко к зернышку, пересыпал с ладони на ладонь и удрученно вздыхал.

Конечно, Лена даже «не заметила», как он вошел. Она не может отказать себе в этом удовольствии — немножко поиграть в равнодушие и пококетничать. Отвернувшись, она так быстро крутила веялку, что Александра даже прикрикнула на нее.

Взбежав на крылечко, Лена потопала валенками, оббивая снег.

Как жаль, что так близко до избы-читальни. Она могла бы сейчас итти и итти, весело поскрипывая по снежной тропинке, хватая смеющимся ртом обжигающий, морозный воздух. Задохнувшись, она остановилась на пороге и блестящими глазами обвела собравшихся.

Посреди избы-читальни стоял Васька Додонов и густым басом, немного странным для такого юноши, рассказывал какой-то анекдот. Он весело обводил озорным взглядом своих слушателей — человек пять парней его возраста, окруживших его, — и старался нырнуть в прячущиеся глаза девушек, стайкой стоявших у стенки. Те отворачивались, сдерживая смех, что-то бормотали в пуховые платки, однако, не уходили. Увидев Лену, Васька иносказательно докончил свой анекдот и все грохнули смехом.

Насмешливо посмотрев на рассказчика, Лена сказала:

— Неглупый ты парень, Василий, а рассказываешь такое…

— А какое такое? — пробасил Васька, встряхнув густым, белесым чубом и лукаво поглядывая на Лену. — Это про одну барыню, как она…

— Нет! Нет! — замахала рукой Лена. — Избавь, пожалуйста.

— Газеты есть свежие, Елена Михайловна? — перестав зубоскалить, серьезно спросил Додонов.

— Есть, — ответила Лена, доставая газету из-за борта пальто.

— Девушки! Сначала послушаем, как у нас дело идет с подарками на фронт, — сказала Луша. Она развязала платок и уселась за стол. Тотчас же Ксена и еще одна девушка наперебой стали рассказывать об успехах на своем участке.

— Пельмени принимать? — спросила девушка с веснущатым лицом.

— Пельмени? Я думаю, можно, — согласилась Луша.

— А чего же? — подтвердила Ксена. — Очень даже хороший подарок! Нашим уральским если попадет, так еще какое спасибо скажут.

— Моя бабка тоже пельменей настряпала, а я к ним пол-литра добавил да махорки, — прогудел Васька.

— Несу-ут! Только загадала, так откуда что взялось. На что Фроська Косая — детей пятеро, и та принесла две пары варежек, носки и куру жареную, — весело блестя глазами скороговоркой рассказывала Ксенка. — Я куру было ей обратно — оставь, говорю, детям, а она обиделась, прямо рассердилась.

— Махорки нужно побольше! — отозвался Сенька Сыров. — А подарки послать кавалеристам.

— Еще что скажешь? Райком партии знает, кому посылать, — огрызнулась Ксенка.

— А мы с Настей обязательно две посылки для летчиков сготовим. И письмо напишем, — поднялась девушка с веснушками.

— И фотопортрет свой положи. Дескать, так и так, желаю познакомиться, — сказал Васька.

Все засмеялись.

— Умное сказал! — покраснела девушка, садясь обратно на лавку.

Луша отобрала у всех списки с перечнем подарков и велела обойти все дворы еще раз, чтобы все собрать завтра к вечеру. Лена развернула газету. Шум утих, все при двинулись поближе к столу. Тут же, как и всегда, оказался кузнец Степан. Он подсел поближе к Лене и приготовился слушать чтение.

Лена коротко напомнила о прочитанном прежде. Луша и Ксена вынули тетради, чтобы записать и рассказать в звене.

Прочитали сводку Совинформбюро.

В теплой комнате, ярко освещенной большой лампой, с чистыми, добела выскобленными полами, плохо верилось, что где-то там далеко, в эти морозные дни и ночи, не умолкая гремели бои, отбивались бесчисленные атаки и, может быть, в эти минуты, которые тихо и незаметно протекали здесь, угасала чья-нибудь жизнь, отданная для спасения Родины, и все это умещалось на другой день в короткие, скупые строчки.

Ксенка смотрит широко раскрытыми глазами куда-то мимо Лены. Она видела ружье только у лесника. Ей очень трудно представить себе картину боя: сама она накрывает голову подушкой во время грозы, так как боится грома. Но каждая прочитанная строчка наполняет ее каким-то до сих пор неведомым чувством. Оно растет и растет, это чувство, заполняет все существо и мешает дышать. Это ненависть. Впервые семнадцатилетняя Ксенка, с выцветшими на солнце бровями, ненавидит. И хотя она боится, но хотела бы быть там… Что же, она бы боялась, но никому не показала бы этого. И сама убила бы несколько фашистов, разрушивших вот эту деревню Ульяновку…

Ксена смотрит на подругу. Губы у Луши сжаты, а глаза гневно устремлены вперед. Ксена тоже строго поджимает свои пухлые губы, которые всегда слегка полураскрыты. Степан просит Лену еще раз прочесть цифры потерь врага. Он весь подается вперед и, откинув наушники шапки, настороженно вслушивается в короткое сообщение.

— Так, так… На поле боя противник оставил тысячу пятьдесят трупов… — повторяет он с удовлетворением. — Ты, скажи, какая их гибель! Бьют, бьют, а он все прет.

— Подожди, Степан Степаныч, вот как пойдем мы воевать, тут уж он не выдюжит! Верно, Сенька? — Васька бьет по плечу Сеньку Сырова, но тот только вздыхает, вспоминая про свои шестнадцать лет.

Девушка, сидящая в самом углу комнаты, устремляет на Ваську тревожный и ласкающий взгляд. Поймав его, Васька еще больше хорохорится и пугает:

— Через три месяца восемнадцать — и пожалуйте! Винтовочку в руки и пошел. Очень даже просто. Я себе план определил: сто фашистов уложить, никак не меньше.

В углу жалобно затрепетали ресницы, и взгляд, восхищенный и печальный одновременно, никак не может оторваться от растрепанного Васькиного чуба и от всей его фигуры в лихо распахнутой ватной куртке.

— С эдакими навоюешь! — машет рукой Степан.

— Тише, Додонов, — строго останавливает Луша, — не перебивай.

Она уже не смущается, как в первые дни, с этими ребятами и умеет так посмотреть, что шутник сразу вянет и неловко ерзает на месте.

Лена находит заметку о том, как фашисты свирепствуют в одном оккупированном селе на Украине. Луша прерывисто, глубоко вздыхает.

— Слушать невозможно! В советской деревне да вдруг фашисты. Председателя колхоза повесили… Да ведь что. Детей малых на штыки повздевали. Это на нашей-то земле. На нашей! — кричит она.

В комнату заходит Тонка. Она останавливается на пороге, вся свежая, румяная от мороза. Челка блестящих каштановых волос небрежно разметана у нее по лбу, глаза искрятся, играют, неизвестно с какой радости. Такая она всегда. Никакой радости у нее нет, а такой уж характер, будто всегда у нее внутри камелек топится.

Обозрев присутствующих прищуренными хорошенькими глазками, Тонка тихонько протолкалась вперед и прилепилась на краешек скамьи, тесно прижавшись к Ваське. Тот потеснился, что-то заворчав, и Тонка ответила смешливым шепотком.

Дочитали газету, но расходиться не хотелось. Лене тоже не хотелось уходить из этой теплой светлой комнаты, из тесного кружка молодежи. Впереди еще длинный зимний вечер.

— Ну,