Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

чтобы они весь хлеб вывезли. Неделю тому назад за ними двести пятьдесят тонн числилось. А нам, хоть кровь из носа, а до пятнадцатого остальные пятьсот центнеров нужно сдать.

Мошков решительно встал из-за стола, поднялись и бригадиры. Решили молотить, несмотря ни на какую погоду. Хлеб сразу же забирать с токов, свозить в амбары и там веять. Веять в две смены: день и ночь. Если зерно будет влажное — просушивать в крестьянских печах.

По лицу человека не всегда угадаешь, что у него на душе. В тот день, когда Александру избрали секретарем партийной организации, Женя уверенно сказала:

— Ты справишься!

Она не заметила ничего нового в лице Александры. Та как и всегда, была спокойна, близоруко щурилась, вглядываясь в лицо собеседника, как всегда подшучивая, давала какой-нибудь совет, — лицо и глаза смеялись, а в голосе были твердые нотки. Александра промолчала на возглас Жени, а себя спросила: «Справишься? Смотри, Александра!»

После того, как бюро райкома утвердило Александру Воронову секретарем партийной организации МТС, в душе ее возникло много самых разнообразных чувств, среди которых (что греха таить) находилось место и легкой неуверенности и еще какому-то ощущению, захватывающему дух, как если бы кто-то провожая ее в трудную и новую дорогу, сказал: «Ну, теперь иди!»

Она шесть лет в партии, руководила цеховой политшколой, работала в производственной комиссии цехкома. С этим она прекрасно, с увлечением справлялась. Но одно дело, когда являешься исполнителем одного-двух поручений, а другое, когда нужно руководить всем самому.

И ведь, это не старо-механический цех, где все было знакомо: люди, вещи и отношения. Вот если бы секретарь парторганизации старо-механического цеха Демченко узнал, что ее выбрали тут руководителем партийной организации!..

— Ну что ж, он, пожалуй, сказал бы: «А почему и нет?» — как будто нисколько не сомневался, что любого из коммунистов их цеха можно сделать секретарем.

Александра идет по улице. Снег весело поскрипывает. Она кажется толстой от всего, что накутано на ней: шерстяной свитер, жакет, теплый платок крест-накрест на груди и пальто с пушистым воротником. Она идет, с трудом поворачивая голову, едва в состоянии пошевелить руками от сковавшей ее одежды, и смотрит по сторонам озабоченным, хозяйским взглядом. Вот оно, Михайловское. Наше Михайловское. Ага! Вдове Ершова поправили сарай. Ну вот, нашлось все-таки время, а кричал: «Нет у меня для этого работников», — думает она о Мошкове.

— И здесь в Михайловском мне доверили руководить партийной работой и политическим воспитанием масс…

«Пропасть дела!», — восхищенно думает Александра. — «А мы-то с Женей боялись, что нас посадят в теплый уголок и будут оберегать от войны». Она подходит к большому пятистеннику и стучит легонько в окошко. В окне показывается женщина.

— Лушу на минутку! — кричит Александра.

— Лушку, что ль? — переспрашивает женщина. — Нету ее. У Ксенки ночевала, еще не пришла. Передать чего?

— Нет, я сама.

Александра идет обратно, в конец улицы. Она встречает Лушу и Ксену у ворот.

— Ты приходи сегодня ко мне вечером, — говорит Луша подруге.

— Доброе утро, девчата! — кричит Александра. — Что, еще не все переговорили?

— Так мы теперь целый день врозь, — говорит Ксена. Она стоит в валенках на босу ногу, в ситцевом платьице, придерживая у подбородка большую пуховую шаль — провожает подругу.

Александра, поеживаясь, смотрит на нее.

— Иди, простудишься! — шутя толкает она Ксену к воротам.

— Вы за мною, что ли, Александра Антоновна? — спрашивает Луша. — Ой, послали бы Шурку, я бы пришла.

— Ничего, мне по дороге. Ты сейчас на работу?

— На работу.

Ксенка кричит вдогонку:

— Лу-ша! Так не пойдешь?

— Не пойду-у.

— Гляди, рассердится.

— Григорий, что ли? — спрашивает Александра.

— Ой! А вы откуда знаете, Александра Антоновна? — огорошенно говорит Луша.

— Знаю, — улыбаясь, отвечает Александра. — Вот что, Луша. Начался сбор средств на танковую колонну «Уральский рабочий». Сегодня к вечеру нужно, чтобы все уже об этом знали и чтобы вечером нам уже было известно, сколько будет собрано в Михайловском. Сейчас предупреди всех комсомольцев, пусть каждый на работе у себя побеседует с людьми. Понятно? Может, кому нужно объяснить, может, кто скуповат окажется… Щедрой рукой нужно жертвовать. Сама знаешь: танк построить нужны большие деньги.

— Ну как же, Александра Антоновна! Это каждый понимает. Да разве за такое дело агитировать надо?

— Агитировать всегда надо, Луша. Коммунисты и комсомольцы каждым шагом, каждым поступком, всей жизнью своей должны агитировать. Тут, видишь, как бы тебе сказать, Луша. Не то, что ты выйдешь к столу и закатишь речь или будешь повторять что-нибудь по заученному, а нужно всем сердцем… Ведь когда ты что-нибудь любишь и веришь в это, разве тебе нужно особые слова искать или речь говорить, чтобы убедить других людей полюбить и поверить? Ведь правда? Я вот раз навсегда поверила, что мы строим прекрасное общество, где люди будут счастливы, я всегда это помню и об этом говорю, потому что не могу не говорить. А есть еще маловеры. Их немного, но есть. И других за полу придерживают, ноют… Ситцу не достанет на платье — всё и всех проклинает…

— Вот у нас тетка Прасковья такая… — сказала Луша.

— Вот тетка Прасковья… А Ульяна? Тоже не далеко ушла.

— Я это очень понимаю, Александра Антоновна. Вы мне скажите, это не мало будет, если я четыреста рублей на танки внесу? Я на сапоги собрала. Но можно еще и в старых походить. А то можно будет еще продать шаль? Я связала новую… Мне ведь, как комсомольскому секретарю, неудобно меньше людей внести. Правда, Александра Антоновна?

— Правда, Луша.

— Вот только не знаю… — вдруг спохватилась Луша.

— Что такое?

— Ксена-то навряд чтобы больше трехсот рублей собрала. Семья у них большая…

— Ну что ж, Ксена внесет триста.

— Нет, это… Вы не знаете Ксену… Она обязательно захочет, как я, а у ней-то…

— Тогда сложите свои деньги и внесите вместе, — засмеялась Александра.

— Так будет ладно. Подумают, что мы поровну, и все, — обрадовалась Луша такому решению вопроса.

Александра, взглядывая на Лушу, каждый раз задерживается на ее лице.

У нее вызывает легкую улыбку противоречие между внешностью и молодой непосредственностью и живостью девушки. На лице Луши — выражение важности и безмятежного спокойствия. Походка у нее плавная и степенная, время от времени она небрежно поводит головой, откидывая косы. На самом деле, впечатление важности и спокойствия получается оттого, что лицо ее, да и вся фигура немножко полны, впрочем, настолько, что это никак не лишает ее стройности и удивительной легкости движений. Когда Луша смеется, говорит или что-нибудь делает, ее восемнадцать лет стремительно прорываются сквозь внешнюю степенность. Смеется она с такими звонкими переливами, сгибаясь, вытирая выступившие слезы,