Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

— Вот так подумать, Саша: где их взять работников-то? Каждого надвое не расколешь?

— Не расколешь, — серьезно подтвердила Александра.

— А бригадир — отвечай: почему то не сделано, то не успели.

— Бригадир отвечает, — все так же серьезно ответила Александра.

— Я об том и говорю. Голова у меня кругом идет. Ты посмотри, что делается: начали копнить пшеницу на Ручьевской дороге, а тут нужно было в обоз людей послать, хлеб везти. Сняла с пшеницы — направила в обоз. А у самой аж сердце заходится, как посмотрю на ту пшеницу. Теперь они вернутся самое меньшее через четыре дня.

Лицо Матрены было необычно расстроенным и взволнованным и она этого не скрывала, дав волю себе тут, дома, не на глазах у людей.

— Снимут меня, Саша? А? Как думаешь? Вот сраму-то будет! Скажут: баба, она баба и есть.

Александра потянулась к ней через стол и так же серьезно сказала:

— Обязательно снимут. И назначат председателем колхоза.

— Такое скажет! — улыбнулась Матрена.

— Быть, быть тебе, Матрена Ильинична, председателем колхоза! Вот попомни мое слово, — продолжала Александра. Матрена отмахнулась от нее, посмеялась.

— А где же все-таки людей взять?

Александра задумчиво пошевелила на столе крошки и, подумав немного, спросила:

— А почему служащих не мобилизуете? Я вот смотрю: продавщица сидит у вас в магазине мерзнет, бухгалтер сельпо в конторе у печки греется… В сельсовете сидит деваха, стены разглядывает, председатель сельпо ходит по деревне, скучает… А жены? Агрономова, милиционера, бухгалтерова, Рожнова сестра? Видишь, сколько людей! А на сепараторном? Что им там сейчас двоим делать?

— Быстро ты их сосчитала… — беззвучно посмеялась Матрена. — Они, видишь, к своим местам приставлены. Сидят, это верно…

— А ты бы пошла к Вешневу, Рожнову и предложила собрать всех служащих да жен и послать на работу в колхоз на недельку, другую… Верно?

— Зачем не верно? Только ты знаешь ведь Егор Васильевич какой? Не твое это, скажет, дело… Вот ты бы ему обсказала все. А оно правильно — человек двадцать собрать эдак-то… — Матрена оживленно посмотрела на Александру, она уже прикидывала, куда расставить этих двадцать человек.

— Я человек чужой и работаю без году неделя… А ты вот пойди и скажи Вешневу… Ведь у тебя, ты подумай, Матрена, должность какая высокая! Бригадир. Это все равно, как у нас на заводе, скажем, начальник цеха. Ты гордись своей работой. И знаешь, Ильинична, тебе бы надо побольше, что ли, строгости такой, для начальства оно ничего, не мешает…

Матрена махнула рукой и негромко засмеялась. В смехе лицо ее молодело и хорошело, словно с тридцати пяти лет соскакивало сразу годков восемь. Только смеялась она редко.

Рассмеялась она оттого, что Александра сравнила ее с таким большим начальником. Цех! Это ж, большая махинища, вроде тех труб и железных башен, которые она видела в Магнитке, проезжая мимо завода. Настоящим бригадиром она себя еще не чувствовала, иногда ей просто казалось, что она все та же звеньевая, только большого звена.

— Да! Да! — серьезно и убежденно подтвердила Александра и добавила. — С колхозницами не препирайся, не надо, а если нужно, то и взыщи с какой, на правление вытащи. В большом деле со всеми не поладишь, каждому хорошей не будешь. А работать сейчас много нужно. — Она опять задумчиво потрогала крошки и, вглядываясь во что-то перед собой, рассказала Матрене, как у них на заводе ремонтировали домну № 2, как рабочие, мастера и инженеры две недели не уходили с завода, устроив в красном уголке общежитие, где спали три-четыре часа в сутки…

— Хорошо! — говорила в горнице Лена, кладя шитье на колени и откидываясь к стенке. — Ты говоришь, что можно любить только одного. Ну вот, я любила его, одного… Ну и что ж? А он взял да ушел. Куда мне теперь эту любовь? Вот твой Николай… Понравится ему какая-нибудь другая…

Женя, протестуя, повела плечами, но потом спокойно усмехнулась. Лена вспыхнула, увидев это немое отрицание.

— Ты даже не допускаешь этой мысли? Ну конечно! Я тоже не допускала. Я тоже думала, что это на всю жизнь. И я любила его, очень любила, может, и на всю жизнь… Ну, а теперь как же? Я еще молода и я хочу любить настоящего, живого человека, а не тень прошлого… И я хочу, чтобы любили меня.

— Значит ты не любила мужа, — тихо, но упрямо сказала Женя, низко склонив к шитью светловолосую голову.

Лена горько сжала губы и насмешливо посмотрела на нее. Она не любила! Эта фантазерка думает, что только она умеет любить. Пожав плечами, она вскинула на Женю свои большие черные глаза:

— Интересно знать, что бы ты стала делать, оставшись двадцати шести лет одинокой?

— Не знаю, — подумав, призналась Женя.

Конечно, теоретически она допускала мысль, что можно забыть любимого человека, ну скажем, через пять лет… нет, семь, десять лет, но сердцем она этого не понимала. Ну, как бы это она могла забыть Коленьку? И ей было странно слышать, что Лена, спустя полтора года после ухода мужа, думает о другой любви.

— Ты вот получила письмо от мужа… — с ревнивой ноткой в голосе сказала Лена. — Небось, спрашивает, здорова ли, хорошо ли тебе, беспокоится… А кого интересует мое здоровье?

Она грустно усмехнулась, потом, встав с лавки, заломила руки за голову и, мечтательно, глядя в одну точку, сказала:

— Нет, я решила больше не вспоминать о прошлом. Расстраиваешься, не спишь по ночам… А женщины от горя быстро стареют. — Она сказала это подчеркнуто легкомысленным тоном, уголком глаза косясь на Женю.

Та молча пожала плечами, вежливо усмехаясь. Лена опять села напротив и, беря в руки шитье, сказала в раздумье:

— Знаешь, когда началась война, я подумала, что все личное теперь такое незначительное. Мне было даже стыдно сказать кому-нибудь, что я несчастна оттого, что меня оставил муж, перестала носить нарядные платья и смотреть в зеркало. Но иногда ведь хочется и повеселиться и одеться… Хочется любить…

Она вопросительно взглянула на Женю.

Женя помолчала, спрашивая себя, так ли она чувствует, как Лена. Да, пожалуй… Временами ей хотелось надеть красивое платье, хорошие туфли. Так приятно быть хорошо одетой. И она хочет, чтобы ее любили… Чего бы только она не сделала, кажется пешком дошла бы, только хоть часок побыть с Колей! Да, все это в ней было, и ей не было от этого стыдно. Но все эти желания и чувства были у нее сложены и заперты, как хорошее платье