Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Дарья сделала вид, что не поняла, о ком идет речь, и поджав губы, отошла в сторону.

Лена что-то сердито ворчала, оглядывая свои туфли с протоптанной подошвой. Галош у нее не было, а туфля уже износились от ежедневного хождения на большое расстояние.

— Ближний свет! На Ручьевскую дорогу! Не работа, а одно хождение…

Она не была ленива, но любила порядок. Втянувшись в колхозную работу, она подавила преследовавшую ее мысль о том, что тяжелый физический труд ее состарит, и работала прилежно, со смешной, доведенной до крайности аккуратностью.

Александра услышала ее слова и подошла.

— Лена! — вполголоса окликнула она. — Не забывай, что за нами наблюдают. Нам нужно быть примером.

— А что я сказала? — громко зашептала Лена, широко раскрывая свои большие глаза.

— Ты выразила вслух свое недовольство, а Настя Вешнева охотно тебя поддержала и уже непрочь улизнуть домой. Работаешь ты хорошо, но часто говоришь лишнее.

— У-у, свекруха! — засмеялась Лена. — Не буду, не буду! Иногда не хочешь, а оно само что-нибудь скажется.

Настя Вешнева, у которой уже прошел короткий порыв трудолюбия, подхватила слова Лены.

— В самом деле, чего это мы пойдем в такую даль? Мы не виноваты, что у него тут повредился мотор. Отдохнем маленько и пойдем домой. — Она безмятежно растянулась на соломе. Но тут возмутилась Фрося Чичёрина.

— Ох, и бесстыдная ты, Настасья! — гневно сказала она. — Время такое, а мы тут будем на соломе отлеживаться?

— Ну, чего ж ты ругаешься-то? — с ленивым добродушием отозвалась Настя, но быстро поднялась с соломы. — Итти, так итти.

— Дарья! — громко позвала Матрена и в ее голосе появились властные нотки. — Пошли на пшеницу! На Ручьевскую дорогу. Чего даром время терять? Не выйдет сегодня с комбайном-то.

Женщины быстро сгребли в кучи намолоченное зерно и отправились на другую работу.

От Гуляйского тока Матрена прошла на огороды посмотреть, как старухи управились с капустой. Присев на ворох серо-зеленых листьев, очищенных с вилков, Матрена поговорила с огородницами. Их было пятеро и звеньевой была Авдотья, ворчливая маленькая старушка с растрепанными седыми волосами. Она сунула под платок седую прядь, мешающую смотреть, и сердите спросила Матрену:

— В начальство произвели?

— Да, бабушка, произвели. Сегодня закончите?

— Как будет конец, так и закончим.

— Хороша капуста-то — сказала Матрена, похлопывая по большим, тугим вилкам.

— Не мало, чать, за ней похожено, — проворчала бабка. — Всю снимать, аль на том клину погодить? — пожевав губами, спросила она.

— Надо быть, всю. Как бы морозом не прихватило.

Отдохнув немного у огородниц, Матрена пошла к Ручьевской дороге. Несмотря на то, что здесь работали два звена, Дарьино и Пелагеи, дело подвигалось медленно: на большом пространстве лежала в валках давно скошенная арнаутка, чудесная, большого колоса пшеница. Валки слежались и кое-где уже попримерзали к земле.

— Эк, пропадает добро-то! — нахмурилась Матрена, щупая колос. — Беспременно надо скопнить да свезти на этой неделе, не то завалит снегом, вся пропадет. — Она озабоченно оглядывала поле, прикидывая, сколько людей и за сколько дней смогут убрать его.

«Если Дарьино звено снять с молотьбы денька на три. Так нет, с молотьбой никак нельзя. Хлеб возить на сдачу перво-наперво надо. Прямо зарез, нехватает работников». — Пройдя по ряду, Матрена наткнулась на густо разбросанные колосья, она подобрала их и, подоткнув в копну, кликнула Дарью.

— Аль тебя еще учить надо? — досадливо сказала она. — Почему колосья граблями не подбираете?

— Забыла на току, ну их! Да тут, гляди, скопнить бы управиться, не то граблями ширкать. Эдак вовсе ничего не успеешь…

— Вот уж не люблю, Дарья. Сама знаешь, всегда в порядке убираем…

— Да ведь время какое! Того гляди, не сегодня-завтра снегом все завалит.

— Время не причина. Небось, у себя в избе до ночи убираешься, только бы все ладом сделать.

«Не будет из нее толку», — подумала Матрена. «И звено распустила. Пока была Устинья, крепкое звено было».

Она обвела взглядом всех колхозниц звена Дарьи и остановилась на Фросе Чичёриной. «Эта больше подойдет», — решила Матрена.

Пройдя дальше, она похвалила работу эвакуированных и пошутила над Леной, которая кружилась вокруг копны, обчесывая ее граблями, как невесту к венцу.

К концу дня она так уходилась, что еле дошла ко двору: в валенках отстала подшивка, в дыру набились камешки и растерли ногу. Дойти обратно на Гуляйский ток она уже не могла и так и не узнала, отремонтирован ли мотор. Весь день она проходила не евши, ослабла, хвостом за ней тянулись неоконченные за день работы, невыполненные во-время указания, и это вносило путаницу на следующий день.

Егор Васильевич, побывавший вслед за ней на ее участках, отменил несколько ее распоряжений и наказал делать по-другому. Поужинав без всякого аппетита и хромая по кухне, Матрена безучастно делала домашнюю работу, обдумывая, как начать завтрашний день.

«Не справлюсь, видно, я с этой работой…» — мелькнула у нее мысль. — «Только ведь и не отпираться же?»

Не в ее обычае было отказываться, раз уже взялась. Намочив кое-какое бельишко, она начала было стирать, но потом быстро вытерла руки, оделась и пошла в мастерскую МТС узнать, отремонтирован ли мотор.

Вечером в кабинете Рожнова сидели двое трактористов. Уже семь потов сошло с них, кисеты с махоркой были вычерпаны до дна, а директор, видимо, забыл, что уже перевалило за полночь. Он успел прогонять их чуть ли не по всему курсу ремонта моторов и опять вернулся к началу разговора. Бросая хмурые взгляды на сумрачное лицо Григория, Рожнов говорил:

— Ты, брат, Григорий, брось свой характер! Уже второй раз свинью подкладываешь, а все твоя спешка. Хорошо, когда делают быстро и качественно, но ты, к сожалению, еще не можешь этим похвалиться. Сегодня молотьбу сорвали с полдня, завтра тоже пройдет полдня, пока отремонтируют мотор… За это время можно было две скирды обмолотить. Нет, брат, так у нас дело не пойдет. Так заждутся нашего хлеба. Или, может, погодят воевать, пока мы тут будем прохлаждаться? А? Да, уж нас бы с тобой ждали, так навоевали бы!

Рожнов медленно провел языком по газетной закрутке, не отрывая глаз от наклоненной головы Григория.

— Максим Захарыч… — порывался уж в который раз тракторист, совсем юный, с кудрявым, русым чубом. — Максим Захарыч…

— Главное то обидно, что ведь можешь хорошо работать, лучше всех, если б захотел, — говорил Рожков, не глядя на чубатого парня. — Ты, смотри: Николай, ручьевский, тоже три месяца, как сел на трактор, а…

— Чего Николай? — вытаращив свои цыганские