Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Поднеся близко к глазам руку, он пыхнул цыгаркой, разглядывая циферблат часов, потом притоптал на земле искры рассыпавшейся махорки и, резко повернувшись, пошел к мастерской.

Самовар заглох, испустив последний прерывистый писк, и за столом сразу стало еще скучнее. Феня недружелюбно посматривала на надоевшую ей невесту, которая заканчивала пятую чашку чая, и принялась убирать со стола. За три часа она узнала, какие шали были связаны в Ручьевке за минувший год и какие еще будут вязать в этом году.

Сонно позевывая и хлопая ладошкой по губам, Феня ожидала, когда гостья уйдет. Но та не уходила, кротко поглядывая на хозяйку своими круглыми, безмятежными глазами, и говорила, говорила, рассыпая бесцветные, пустые слова.

«Господи! Да от нее очумеешь!» — с испугом подумала Феня, смаргивая дремоту. Она встала и, потягиваясь, сказала:

— Засиделись мы. Пора, видно, спать.

Гостья стала прощаться.

— Завтра мы начнем такую кайму, как у Аксиньи… Вам нравится такая? — спросила Груня.

— Ох, не знаю, милая! Отложу я, видно, эту шаль. С моим ли временем? Ты уж себя не беспокой…

IV

Степана Сырова призвали в ряды Красной Армии. Молча он собрался: сходил в жаркую баню, переоделся в чистое, посидел с семьей в последний раз у самовара, шумно втягивая горячий чай и слушая советы жены. Только, видно, плохо слушал, потому что на ее вопрос, класть ли ему вторую пару варежек, он вдруг поднял голову и, подмигнув, старшему, Сеньке, сказал:

— В кавалерию ба? А?

Пятнадцатилетний Сенька ответил:

— А ты попросись.

Мать сердито глянула на Сеньку, молча вздохнула и принялась убирать со стола посуду. В контору колхоза Степан зашел уже как гость. Присев сбоку стола, поглядывал на поважневшее и неуверенное лицо Ивана Мошкова, нового председателя.

Егор Васильевич дробной походкой прохаживался по комнате и вводил Мошкова «в курс». Иван Мошков внимательно слушал Егора Васильевича, изредка приглаживая свои реденькие волосы песочного цвета и вставляя время от времени свои замечания и предложения, которые старик Вешнев тут же опровергал, не дослушав. Случалось, что через некоторое время он сам предлагал то же самое, тогда Мошков оживленно поворачивался и говорил:

— Вот, вот! И я это самое говорю.

Егор Васильевич с покровительственной усмешкой отмахивался: что, мол, ты там говоришь! Ты вот слушай…

В контору вошла колхозница с кнутом в руке и озабоченно спросила, обращаясь к Мошкову:

— Ты, Иван, велел, што ль, две пары запрягать сено возить?

— Велел. А что?

— А Ефим только пару дал…

— Скажи, чтоб дал. Не то пущай зайдет сам. — Колхозница повернулась итти.

— Постой, постой! Это как же лошадей на сено определили? А хлеб возить? — сердито поглядел на Мошкова Вешнев, останавливаясь посреди комнаты с заложенными за спину руками.

— А я утром договорился с Тимофеем, берем трех сельповских лошадей пока… — неуверенно ответил Иван, поглядывая на напыжившегося старика. Тот стоял колючий, помигивая маленькими глазками и подыскивая возражения.

— Сельповские, значит? Они за товаром должны в район ехать… Да и лошади у них… Кобыла хворая, ее и запрягать нельзя, — недовольно пробурчал он, возобновляя свою прогулку по комнате.

«Тоже распорядитель… второй день, как назначен, а уж поди ты… Не согласовавши…» — ревниво думал он, досадуя на себя, почему же он сам не предложил использовать сельповских лошадей, стоят ведь без дела.

Степан поднялся.

— Ну, пора, стало быть… Я, значит, прошу тебя, Иван, и тебя, Егор Васильевич, чтобы, значит, бабе моей в случае чего… лошаденку за дровами или что… помощь какую…

— Это не сомневайся! — сказал Мошков, потряхивая руку.

— Поможем! Чего там, — отозвался и Вешнев.

Они проводили Степана до избы, постояли немного, потом все вместе зашли в избу, а через некоторое время оттуда выскочил Сенька и с пустой пол-литровкой помчался к лавке сельпо.

Полчаса спустя, к конторе колхоза подъехала эмтеэсовская грузовая машина. В этот день семь человек уезжали в армию, среди них председатель колхоза Степан Сыров, Андрей Сыров, секретарь парторганизации, бригадир первой бригады Сторожев.

Жены собрались проводить мужей до Магнитогорска. Вокруг машины стояла многочисленная родня и знакомые, почти вся деревня. Никто не плакал, но тревожные любящие глаза неотрывно смотрели на отъезжающих. Жена Андрея Сырова, низенькая, полная женщина, все теснилась поближе к мужу, но его окружила чуть ли не вся мастерская МТС. Максим Захарович уж в который раз тряс ему руку и говорил:

— Ну, будь здоров. Смотри там! Докажи, как воюют уральцы!

И они опять заводили разговор о тракторах, об экономии горючего.

— Ты присмотрись к Григорию, — говорил Андрей Сыров. — Из него хороший тракторист выйдет. С него только глаз спускать нельзя, контролировать надо, лоботряса.

— Присмотрюсь, — отвечал Рожнов.

Андрей отыскивал глазами глаза жены, и в это короткое мгновение, когда их взгляды встречались, они успевали сказать друг другу что-то свое, безмерно-нежное и заботливое.

Дарья топталась возле Сторожева и все напоминала:

— Так уж ты, пожалуйста, Михайла, если встренешь моего Семена, ты его уговори: пущай кутает грудь… Грудь у него слабая…

В стороне от всех прощались молодой парень и девушка. Прислонившись к забору и низко наклонив головы, они стояли друг против друга и шептали, шептали, не замечая окружающего.

— Ну, бабочки! Долгие проводы — лишние слезы, — крикнул Егор Васильевич. — Заводи, Николай!

Людей набралась полная машина. Пофыркав на месте, она стремительно вынеслась на улицу и скоро скрылась за поворотом. Медленно разошлась толпа, и долго еще глаза многих были устремлены в ту сторону, где скрылась машина, будто в надежде угадать судьбу уехавших.

На другой день Егор Васильевич, похмыкивая, послал сельсоветскую сторожиху за Матреной Андрохиной. Та пришла настороженная, с некоторым испугом в глазах: «Не о Петре ли чего, господи?..».

Егор Васильевич с веселым лицом восседал за председательским столом. Не заметив на столе никакой бумажки, Матрена облегченно вдохнула и, садясь на лавку, спросила: «Звал, что ли?».

— Звал. Садись поближе. Разговор будет серьезный.

Матрена молча пересела к столу. Егор Васильевич прищурился на строгие губы Матрены, оглядел всю ее высокую фигуру в мужнином суконном пиджаке и, притушив улыбочку, начал говорить, похлопывая ладонью по столу:

— Вот вить какое дело, Матрена. Мужиков в колхозе, считай, не осталось… А колхозную работу не остановишь, еще пуще прежнего работать надо. Воинов наших кормить надо? То-то… А на ком вся работа теперь? На вас, на женщинах. Выходит, вам и вожжи в руки. Погоняй, вези, значит… Вот теперь, Иван председателем, а за место его бригадира нужно. Кого поставишь? Обсудили мы тут и решили… Становись, значит, за бригадира! — громко