Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

— Приду-у-мали тоже! — скупо усмехнулась Матрена, вся порозовев от внезапного волнения. — Когда это были у нас бабы бригадирами?

— Не были, это верно. А вот теперь, стало быть, становись.

— И что скажешь, Егор Васильевич? Какой с меня бригадир? Чего понапрасну калякать.

Матрена сердито махнула рукой и отвернула покрасневшее лицо. Внутри ее что-то напряженно сжалось, она сама не могла понять, то ли рассердилась, то ли была радостно испугана необычным предложением.

Вешнев, помаргивая глазами, с ухмылочкой поглядел на ее закрасневшееся, помолодевшее лицо, на пуховую шаль, съехавшую на затылок и открывшую блестящие гладко причесанные волосы, и подумал с веселой ехидцей: «Да уж какой с тебя бригадир, это верно. Так только это, Максим Захарыч, зря, все на мою шею…».

А вслух сказал, повышая голос, весело подбадривая:

— Ничего, научишься! Поможем, если что… Я вот — пожалуйста, во всяко время, спрашивай, значит.

— Да ты что? Взаправду, что ли, Егор Васильевич? — усмехнулась Матрена. — Сро-оду не пойду! Какой с меня бригадир? Нашли тоже… Да и девчонка у меня… корова… И не понимаю я в этих делах, бригадирских-то. — Она встала и, поправляя шаль, направилась к двери.

— И-и-и… Постой, постой! «Девчонка», «корова»… Велико хозяйство!.. Ты вот чего: сегодня ввечеру, давай, приходи на заседание правления колхоза, там, значит, разберемся…

Матрена, строго сжав губы, вышла из сельсовета.

Поздно вечером, возвращаясь с заседания правления, она не могла понять, как это так случилось, что она согласилась стать бригадиром. Ведь когда шла на заседание, твердо решила: «Отопрусь! Такую работенку сыскали… По мне ли?»

А когда стал говорить Максим Захарыч и про войну, и про колхоз, и про женщин, как должны работать, то и отпираться стало как-то неладно, будто она может работать, а не хочет и только цену себе набивает, заставляет просить себя все собрание. А ведь она вправду не может и вот дуром ляпнула — согласилась, а теперь напутает все, осрамится…

Скинув ватник, Матрена беспокойно оглядела кухню, будто в гости пришла, и, шепча, и вздыхая, вытащила ухватом горшок со щами. Машинально налила миску и села к столу ужинать. В это время она уже всегда спала безо всяких мыслей, крепко устав за день на работе. Сейчас же спать ей совсем не хотелось.

«Хоть бы посоветоваться с кем, поговорить бы… Вот с Петром бы… Оно верно, в других местах — вот Александра читала ей в газете — есть бабы и бригадиры и председатели колхозов. Ну, так тех, небось, учат спервоначалу или сами они знающие…».

Матрена болтала ложкой щи, уставившись в миску и не чувствуя голода. Все было тревожно, непривычно, неясно — завтрашний день нужно было начинать совсем по-иному, чем всегда. Самой-то работать уж не нужно, только наказывать да смотреть за всем, чтобы все толком было сделано да в срок.

Прерывисто вздыхая, Матрена в волнении потирала свои полные загорелые руки, перебирая в памяти все, что ей вечером объяснял Иван Мошков.

Спала она мало. Чуть только засинело в окошке, как она вскочила и, накинув юбку, стараясь не стучать ухватами и горшками, завозилась у печи. Кизяк, заложенный с вечера в теплую печь, хорошо просох и быстро разгорелся.

Пожимая от холода голыми плечами, Матрена присела на лавку у печи и быстро начистила картофеля, нетерпеливо ковыряя ножом глубокие глазки. Вспомнив, что мало осталось хлеба, заболтала на скорую руку блины. От спешки блины выходили «комом», и Матрена с трудом напекла их небольшую стопку. Быстро управившись, она выгребла жар, поставила всю стряпню в печь и задвинула заслонкой.

Позавтракав, она тихо оделась, сменив старую, с заплатами юбку на новую и вместо клетчатого платка надев пуховую шаль. Нерешительно постояла посреди кухни, чувствуя какое-то праздничное настроение, может, оттого, что сменила рабочую одежду, и подошла к печи разбудить Шурку.

— Шурк, а Шурк… доченька! — тихо позвала она.

Шурка покруче свернулась в клубок, подтащив к шее одеяло. Матрена покачала головой и, усмехаясь, подергала ее за ногу. Шурка вскочила и села, продолжая спать и кивая всклокоченной головенкой.

— Я пошла, слышь. Там в печи щи и блины. Да ну-у просни-и-ись! Слышишь, што ль?

— Слышу… в печи… — пробормотала Шурка, падая на подушку и укручиваясь одеялом.

— Слышишь ты, как же, — ласково сказала Матрена, покрывая голые ноги дочери.

Выйдя на крылечко, она постояла немного, притоптав пимами редкий снежный пух, выпавший за ночь. Крепкий морозец ущипнул ноздри и острой струйкой прополз в щелочку между варежками и короткими рукавами ватника.

Посмотрев через низкий, сложенный из дикого камня заборчик в соседний двор, Матрена позвала: — Феня! — Феня вышла в коротком кожушке, на ходу накидывая на голову платок.

— Это куда ты в такую рань? — спросила она.

— Спрашиваешь… — поморщила усмешкой губы Матрена. — Начальству годится раньше всех вставать… Ты мою коровенку напои днем и подои. Я-то не знаю, когда вернусь…

— Ладно. Да ты-то куда?

— Не слыхала разве? Бригадиром, слышь, меня назначили… Вчера на правлении.

— Таки назначили? Ишь ты! Ну как же ты теперь? — улыбнулась Феня, зябко кутаясь в платок.

— Вот так же.

Феня посмотрела на неулыбчивое, правильное лицо Матрены, заглянула в ее тревожные карие глаза, подумала немножко и, вспомнив, что Матрена все решала быстро и, раз решив, крепко держалась своего, сказала:

— Справишься, чего там! Оглядишься, привыкнешь. Ты только, если чего не знаешь, виду не подавай перед колхозниками, а сперва спроси Мошкова или Максима Захарыча, а потом уже действуй. У нас привыкли, что бригадир и председатель — обязательно мужики, а в других местах сколько угодно женщин на этой работе. Куда сейчас?

— Пойду к Дарье, к Пелагее, посмотрю, как у них. На конный двор.

— Пелагея, значит, заместо тебя?

— Она. Так ты уж присмотри за коровой…

— Ладно. Эко у тебя теперь делов! — покачала головой Феня и слегка вздохнула, втайне завидуя Матрене.

— Уж дело-ов! — задумчиво протянула Матрена, тревожно поглядывая на Феню, взглядом спрашивая — что, мол, та думает о ней, не смешно ли ей про себя, верит ли, что из нее толк будет? Но Феня серьезно смотрела на нее своими большими серыми глазами.

— Ну, я пошла, — сказала Матрена, потуже запахивая ватник.

Феня проводила ее взглядом. Неуверенный шаг Матрены, когда она проходила по двору, стал тверже и прямее на улице. Шла она быстро, но не спеша, ровно держа голову.

Свое звено Матрена застала в порядке: все были на месте, никто не болел, никуда не отлучался. Пелагея Грачева — новая звеньевая — раненько всех обежала и, пока Матрена с ней разговаривала, звено собралось ко двору и, не мешкая, отправилось на работу.

От Пелагеи