Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Помолчав некоторое время, Максим Захарович заговорил о курсах трактористов, на которых скоро должны были начаться занятия, вспоминал прекрасных трактористов, ушедших в армию, хвалил какую-то Глашу из Гуляйского, которая быстро освоила комбайн. Пошутил — не надумала ли Лена поступить на курсы? Потом вдруг спросил, пишет ли ей муж.

— Нет, не пишет, — сказала Лена и добавила: — У меня нет мужа.

Максим Захарович что-то промычал и, помолчав, спросил:

— Умер?

— Нет… — Лена запнулась и, досадуя сама на себя за откровенность, сказала: — Ушел он от меня…

Она всегда, когда ей задавали этот вопрос, собиралась соврать и всегда говорила правду. Она скорее почувствовала, чем увидела в темноте, что Рожнов повернулся и посмотрел на нее долгим взглядом.

— Вот, простите, не понимаю Елена… Михайловна, кажется?

— Михайловна, — ответила Лена.

— Не понимаю, как это уходят, приходят? Вы-то любили его? Хотя, извините за такой разговор…

— Нет, ничего… Да, я любила его.

— Стало быть, он вас не любил?

— Он? Нет, он тоже сначала любил меня…

Максим Захарович покачал недоверчиво головой и мягко, но настойчиво сказал:

— Это вы не разобрались. Не может того быть, чтобы человек любил по-настоящему и ушел, да еще когда его любят…

— Не знаю, — неохотно ответила Лена и вздохнула. Ей был неприятен этот разговор. Показалось, что Рожнов стал хуже о ней думать, узнав об уходе мужа. Почему он так старался доказывать, что муж ее не любил? Разве он думает, что ее не могут крепко любить?

Они опять надолго замолчали. Потом, когда Лене уже потеряла нить разговора, Рожнов не отрывая взгляда от дороги, снял руку с руля и, слегка тронув ее за рукав пальто, сказал:

— А вы знаете-ка что? Вы живите и делайте все, что жизнь велит. Она, брат, замечательный лекарь! Кажется, вот какое горе. Камнем тебя придавит к земле, дышать больно, слова человеческие забудешь… — Максим сердито кашлянул.

— Да, я знаю, — у вас большое горе, — тихо вставила Лена.

— У меня горе, у старухи Сычевой горе — сына единственного на войне убили… Много сейчас горя по земле нашей ходит… И не наше горе большее, так-то Елена Михайловна!.. А вот пимишки вам нужно скатать. Можно ли ходить теперь в таких туфельках? Простынете… Что, Мошков шерсти не дает?

— Нет, я не обращалась.

— А вы обязательно обратитесь. Не сегодня-завтра выпадет снег. У нас зима — у-у! — не балует!

Возле избы Матрены он помог Лене выйти из машины и, приняв от нее рукавицы, шутливо взял ее обе руки в свою.

— О! Нагрелись. Только руки у вас никудышные.

— Почему? — со смехом потянув свои руки, спросила Лена.

— Больно маленькие… А? — Он крепко сжал ее пальцы и, посмеиваясь, вопросительно поглядел на нее.

— Не маленькие… — неловко отшутилась она, выдергивая пальцы и отходя к воротам.

— Спокойной ночи и приятных сновидений. Зашли бы когда-нибудь к сестре по-соседски… вы и ваши подруги…

Лена промолчала, а он поспешно добавил:

— Меня-то почти никогда не бывает дома, а сестре скучно, любит она о книжках поспорить, о политике… Заскучала она совсем у меня.

Лена быстро вбежала в избу, чувствуя неловкость и смущение от этой встречи. В избе, кроме Шурки и Владика, никого не было. Александра и Женя ушли в избу-читальню слушать радио. Развязав платок, Лена, не снимая пальто, присела на лавку, разглядывая кончик платка и неопределенно усмехаясь. Бросив взгляд на стол, она потянулась за зеркальцем и, рассмотрев свое лицо, облегченно вздохнула.

«Нет, нельзя сказать, что она постарела или подурнела за это время. Наоборот. Лицо посвежело и приобрело замечательный румянец во всю щеку. Поставив на место зеркальце, Лена заметила письмо. Она прочитала внизу адрес: «В/ч . . . Николай Бойченко». Жене от мужа… Вот обрадуется!» Лена, вздохнув, положила конверт и медленно разделась. Обедая, она еще раз усмехнулась, вспомнив серьезный и восхищенный взгляд Рожнова и его поспешное, испуганное движение к рулю, когда она нетерпеливо отодвинулась к дверце кабины.

Вскоре вернулись из избы-читальни Александра и Женя. Они заметили, что Матрена сидела в кухне, против обыкновения, ничего не делая. Ничего не делала и сидевшая в горнице Лена. Переглянувшись с Женей, Александра весело спросила:

— В чем дело? Наши хозяйки в меланхолии? Неужели все переделала? — шутливо обратилась она к Лене.

Лена молча пожала плечами.

— Что это? Письмо? Мне? — покраснела и сразу же побледнела Женя, кинувшись к столу. — От Николая… — ослабевшим голосом сказала она, бережно держа конверт и не спуская с него глаз. — От мужа, да, — прошептала она на вопрос Матрены, появившейся в дверях.

— Ну, вот! Нашелся, значит? А ты горевала, — шумно обрадовалась Александра.

Лена вздохнула и потянулась за шитьем. Муж нашелся, но не у нее…

Женя со счастливым видом, шепча, читала письмо, Александра бесцеремонно заглядывала через ее плечо.

«Женюша… переменил часть, твои письма получил только сегодня»…

— Ну что? Жив? Здоров? — нетерпеливо опросила Александра.

— Здоров… участвовал в боях… — кривя от волнения губы, ответила Женя.

Сколько радости может принести измятый клочок бумаги! Будто жарким ветром овеяло и согрело душу, отпустило сердце, сжатое постоянным ожиданием беды.

Посмотрев на дату, Женя слегка померкла. Письмо было написано месяц назад… Ну, нет! Она не будет об этом думать. Забыв о сне и об усталости, Женя подсела к Лене и тоже занялась починкой белья. Ей хотелось поговорить о Николае, о том, как они любят друг друга. Переполненная радостью, она забыла, что Лена страдала от ухода мужа и что этот разговор ей неприятен.

Александра вышла в кухню к Матрене. С тех пор, как Матрена стала бригадиром, она внимательно и сочувственно наблюдала за ней. Она замечала, что работа у Матрены не очень ладится и не столько от незнания дела, сколько от недоверия колхозников, особенно мужчин, и от назойливой опеки старика Вешнева.

Александра, вначале одобрявшая деловитость Вешнева, скоро заметила, что его диктаторство вносит путаницу и часто мешает работе. Она привыкла быстро реагировать на всякие непорядки и несколько раз уже делала замечания Вешневу. Тот выслушал ее с удивлением и едва скрытой насмешкой. Из разговора с Рожновым, она поняла, что райком партии рекомендует секретарем парторганизации ее, в Михайловском вместе с нею осталось четыре коммуниста. Тем более, она должна была вмешаться в колхозные дела.

— Ну что, Ильинична, как дела? — спросила она, присаживаясь за стол напротив Матрены.

— Дела, как сажа бела, — невесело пошутила Матрена.

— Как с пшеницей? Много еще копнить осталось? — спросила Александра.

Матрену тронул участливый тон Александры и ей захотелось посоветоваться, облегчить