Родственные души - Олег Витальевич Сешко

солировал в райском хоре, но спел однажды на торжественном приёме какую-то непростительную крамолу, за что «удостоился» ссылки на Землю. Здесь устроился на подработку подменным ангелом-хранителем и живёт безбедно уже третью человеческую жизнь. Его лучшим другом считался Константин. Эти двое всегда вместе играли «в дурака» или забивали «козла», стуча костяшками по железному столу в центре комнаты отдыха. Константин выглядел интеллигентно. Смотрел интеллигентно. Молчал интеллигентно и интеллигентно выражался. Ангел-хранитель в четвёртом поколении, он даже «козла забивал» деликатно, нежно прислоняя костяшку домино к общей змейке. «Кхе-кхе, — кряхтел Николай, наблюдая подобную дикость, поглаживая себя по большому белому крылу огромной мохнатой ручищей. — Продули Вы, Ваше высокоблагородие». Костя смущался, краснел, чесался во всех местах одновременно и молчал.

Пятый, Иуда Фомич, — единственный ангел с отчеством, встреченный Марком за всё своё недолгое существование. Местные, включая Константина, звали его просто — Фомич, умышленно стараясь не раздражать слух неблагозвучным именем. Возраст Фомича оставался загадкой, которую он никому не открывал. Всегда подтянут, даже слегка напряжён, он особо тяжело переживал проигрыши, долго ходил взад-вперёд по комнате, почёсывая лысую голову и подёргивая крыльями. Останавливаясь, он кривился лицом, выпячивая миру глубокие морщины. Когда наступали тёмные вечера, неожиданно начинал делиться откровениями, раскрывая мрачные и трагические подробности своей жизни. Например, что из девятерых своих подопечных ни одного не довёл до естественного перехода. После чего следовали страшные эпизоды «последнего случая» с жуткими подробностями. Потом, если ты вдруг решал заговорить с ним об услышанном через пару дней, он сильно пугался, пытаясь узнать, откуда тебе всё это известно. Из чего следовало, что Фомич страдает потерей памяти. Или попросту придуривается.

Шестого звали Илья. Высокий и красивый, с густой чёрной шевелюрой, он постоянно, везде и всегда читал. Николай обзывал его «Котом учёным», при этом протягивая «ё» максимально долго: «Кот учёоооооооооный». Илья обижался, дёргал носом и шевелил тонкими усиками над верхней губой, чем действительно походил на кота. В этот момент улыбался даже Марк — седьмой постоянный житель правого крыла Дома престарелых. Другие здесь долго не задерживались — быстро передавали подопечных из рук в руки, как того требовали правила, и тут же уходили в положенный бессрочный отпуск или на повышение. Эти же семеро жили вместе вот уже без двух дней месяц и стали друг другу почти родными.

— Эй, стажёр, пару мне составишь? Илья отказывается, говорит, что у него последняя глава! Каждый день она у него последняя, — лысина Иуды Фомича блестела под полуденным солнцем. В глазах застыла надежда.

— А пойдёмте!

Из правого уха вновь выпал наушник, Марк любезно разрешил ему это сделать. После чего освободил от наушника и левое, устраиваясь за столом, пока Константин аккуратно перемешивал кости.

— Один-один!

Николай со всего размаху вогнал дубль в железную столешницу. Где-то во внешнем мире, за пеленой, зашевелились тени, проснулись и задвигались подопечные, ещё недавно требующие постоянного внимания. Тогда они числились в живых, а сейчас значились в промежуточных. Из первого списка их исключили давным-давно, как только на место жизни пришла усталость, а во второй ещё не включили. Но на каждого уже имелся акт приёма-передачи, составленный по всем правилам и инструкциям, каждый ждал своего часа, своей второй даты в графе «Годы жизни».

— Ходи, стажёр!

Марк прислушался к дыханию подопечного в комнате за стеной, отметил его спокойствие, аккуратно поставил один-шесть.

— Как там твой Солнцев?

— Да скорее бы уже. Впрочем, дядя Павел, Солнцев никогда меня особо не напрягал. Поэтому я тоже его не подгоняю. Пусть сам примет решение.

— А я уже было подумал, что она намедни ночью к нам завернёт, — Павел пропел что-то из Фауста. Одну строчку. — Ан нет. В соседнее крыло отправилась.

— А до этого долго под фонарём стояла Смертушка, в окна заглядывала. Я даже акт достал на всякий случай. К Маринушке своей подсел, сны проверил, эмоции, скопления чувств. В норме всё. Мы с ней всех вас переживём. Вот увидите.

Все посмотрели на Илью.

— Можно подумать, здесь кто-то против! Мы своё сделали, по жизни их провели. А дальше уже не наше дело. Здесь нам их охранять нет необходимости. Жди себе момента. Козла забивай. Или музыкой в уши тыкай, да, стажёр?

— А я ей в уши не тыкаю, дядя Павел! Я её слушаю.

— Сам писать не пробовал?

— Пробовал! Сейчас вдохновения нет. Откуда ему здесь взяться? Грусть вокруг одна беспросветная. Безысходность.

— А ты из воздуха местного перерабатывай, из дрожания жизни, из воспоминаний Солнцева своего, из вибраций совести его, из раскаяния. Прислушайся к нему хоть раз в жизни.

— Нечего в нём слушать. Пустой он.

— Чего? Правда, пустой? — Илья, не выпуская книгу, переместился вместе с табуреткой ближе к столу, чтобы видеть лицо Марка.

— Как медный таз!

— Интересно. А я на основе этого материала книгу пишу. Однако жалостливая у меня Маринушка. Женский роман из неё получается. Слёзы да сопли. А хотелось бы…

— А хотелось бы лёд и пламень? Надо было хранителем к смертнику проситься или к шпиону. Посмотрел бы я на тебя. Ишь, расстроился он, что у женщины жизнь как женский роман выходит. Слава работодателю нашему, что так, а не иначе.

— Вам, Павел, хорошо. На полставки своего подопечного тянете и живёте припеваючи. Потому как потребностей никаких не имеете духовных. Все Ваши потребности — «Козёл» да «Дурак». Отсюда и узость кругозора.

Занесённая над столом рука Павла с костяшкой домино повисла в воздухе. Несколько секунд он боролся со смятением, потом медленно пристроил костяшку в конец змейки, оставшиеся положил на стол.

— Это ты меня сейчас обидеть хотел, да, кот учёоооооный? Знаешь, что у меня терпение ангельское и душа золотая, вот и пользуешься? Нехорошо! Можно ведь и пёрышки тебе повыщипывать, если лишние завелись.

— Не нужно, Паша! — Константин почти взлетел над столом, широко раскинув крылья. — В нас вся сила мира скрыта! Если мы начнём ссориться да ругаться, на что тогда миру надеяться?

— Добрый ты, Костя! Больше в тебе доброты, чем во всех нас вместе взятых. За это и уважаю. Но иногда такую ерунду говоришь. Как младенец, ей-богу. Не в нас сила. В них!

— Да в ком же, Паша?

— В них! В подопечных наших! Если бы в нас сила была, тогда бы они нас хранили, да реки бы вспять текли. Но отчего-то есть так, как есть, а не иначе. Значит, в них сила. Огромная сила в человеке сокрыта. Неизмеримая.

Иуда Фомич зашагал от стены к стене, морща лицо в попытке отыскать истину внутри себя. Илья отсел от греха подальше в