Родственные души - Олег Витальевич Сешко

гордости за представленную коллекцию. Игнат издал несколько нечленораздельных звуков, Мирон покачал головой одобрительно, Зоя хотела что-то спросить, но не успела.

— Вот здесь — подарки, здесь — приобретения, а на той стене — мои, вот этими руками сделанные, когда они ещё что-то могли.

— Вы делаете скрипки? Вы — скрипичных дел мастер?

— Да, моя хорошая. Я — лютье!

— Обалдеть! — что ещё могла сказать начитанная культурная девушка в сложившейся ситуации?

— Дядя Варфоломей!

— Что, сынок?

— Если вы умеете делать скрипки, значит, и музыку умеете?

— Когда-то умел, сынок! Теперь музыка мне трудновато даётся. Артрит, знаешь ли — дело не из приятных! Но слушать настоящую музыку мне по-прежнему ничто не мешает.

— А научить?

— Кого?

— Меня! Я хочу, как вы.

— Это ты загнул, сынок. Научить! Какой из меня учитель?

Сказал и задумался. Вспомнил, как пытался передать сыну семейное ремесло и несколько лет боролся с его безразличием. Потом плюнул, смирившись с тем, что традиция закончится на нём. Тут ещё смерть жены, болезнь, не самые лучшие отношения с невесткой…

— Варфоломей Петрович, не продать ли нам несколько ваших пыльных, никому не нужных деревяшек? Если они действительно столько стоят, сколько за них дают в интернете, то мы могли бы купить квартиру и съехать.

Глупая женщина!

— Деревяшек? Они живые! Разве ты не слышишь, они переговариваются друг с другом.

Она не слышала, не чувствовала, не понимала. А сын, его дорогой Алёша, не вмешивался. Он вырос добрым, но слишком робким мальчиком. Слишком зависимым от… Чего? От любви к женщине? Да ты и сам таким был, Варфоломей. Забыл?

— Варфоломей Петрович, вам плохо?

— Простите, Зоя. Задумался.

— И что надумали?

Он протянул вперёд руки с изуродованными болезнью пальцами — мол, что я могу, посмотрите. У Безбородова сжалось сердце: как так случилось, что до этого момента он не обращал внимания на руки соседа. Ведь они всегда находились на виду, забрасывая в рот то колбасу, то пряник, то конфету. И при этом умудрялись ничем не выдавать своей необычности.

— Пойдёмте пить чай, — предложили руки. Или так показалось, потому что все смотрели на них.

— Пойдёмте, — ответили все, и пошли на кухню.

Чаепитие получалось угрюмым, молчаливым и напряжённым. Даже аромат настоящего цейлонского чая не помогал. Пока Безбородов не выглянул в окно и не издал победный вопль обитателя прерий.

— Ё! Они строят городок. Они почти его возродили. Чудеса случаются. И было слышно, как оживились скрипки на стенах, как весело зашептали они друг другу:

— Чудеса случаются?

— Чудеса случаются!

— Случаются!

— Как хочется чуда!

— Они случаются.

— Не перевелись ещё?

— Нет, нет, что вы. Как вы могли подумать…

Игнат достал подаренный ему инструмент из футляра, изготовился и…

— Чудеса случаются?

— Случаются!

Скрипки прекрасно разбираются в чудесах и знают, как помочь мальчику или отчаявшемуся старику поверить в себя. А возможно, и обоим несчастным, если они встретились нос к носу в одной кухне.

— Чудеса случаются…

— Если в них верить.

— Мы верим!

— Верим!

У мальчика получилась музыка. Люди раскрыли рты, а скрипки на стенах удовлетворённо притихли. «Это музыка твоей жизни», — почему-то вспомнилось Безбородову.

— Говоришь, никогда не брал в руки скрипку?

— Никогда!

— Что же. Тогда я согласен тебя учить, Игнат Савельев. Но уговор: я научу тебя не только музыке, но и ремеслу. Если готов постигать науку, то по рукам.

— Готов.

Рука мальчика утонула в широкой ладони мастера, умело скрывающей признаки тяжёлой болезни. Но мы-то помним… Да-да. Все чудеса на свете рождаются внутри души человека, в хитрых тайниках его сердца. Главное — не изменять мечте, верить в себя и, конечно же, обязательно, в Деда Мороза.

Эпилог

На этом история Мороза Безбородова могла бы закончиться, ведь большинство любимых с детства сказок заканчиваются именно так: «Жили они долго и счастливо…» Но она длится, длится и длится. Потому что каждый из нас, глядя в окно на унылую осеннюю слякоть, мечтает о первом снеге и зимней чистоте. И вот наконец приходит время, когда небо взрывается белыми хлопьями, выгоняя на улицы стайки весёлой ребятни. Если сразу не поддаться всеобщему ликованию, а присмотреться и поискать, вы точно увидите долговязую фигуру, опирающуюся на волшебный посох, вырезанный, между прочим, умелой рукой настоящего потомственного лютье.

Тринадцать дней до Рождества

Рассказ

Глядя на дрожащий день за окном, на прозрачно-голубое небо, на яркое пятно солнца над горизонтом, Марк не мог отделаться от мысли, что за ним наблюдают. Наблюдают с особой тщательностью и с той же тщательностью записывают всё увиденное, чтобы потом вывалить замечания ему на голову, сопроводив суровым голосом: «Неудовлетворительно, друг мой! А если бы существовала оценка «отвратительно», то она стала бы Вашим фирменным знаком. Ничего более Вы не заслуживаете, ибо ни на что более не способны». Марк сощурился, вспоминая белое круглое с крупными оспинами лицо куратора. Не отводя взгляда от солнца, показал кому-то язык, погрозил кулаком и поправил наушник в правом ухе. Почему-то именно из правого уха наушник часто вываливался. «Разные уши у меня, что ли? Кошмар какой-то», — Марк потрогал ухо и удобнее устроился на широком подоконнике второго этажа Дома престарелых, погружаясь в музыку, не закрывая глаз. Стажировка медленно, но верно подходила к концу, заканчиваясь естественной смертью порученного ему человека. Что бы ни говорили наверху, естественная смерть означала, как минимум, положительную оценку, даже если он сам «ни на что более не способен». «Иногда, знаете, может и повезти.

Не всем же пахать как проклятым!» — Марк снова поправил наушник и замурлыкал под нос прилипчивый мотив. Музыка становилась громче, касалась нежных ниточек-струн его души, музыка щекотала изнутри, вызывая безотчётное волнение. Это всем известное состояние называется молодостью. Пятый, выпускной курс университета, специальность — ангел-хранитель, сулящая хороший оклад и всеобщее уважение. Перспектива роста до архангела. Впрочем, это вряд ли ему грозило. Служба не вызывала в нём внутреннего трепета, подобно музыке. Будущую свою работу Марк уже откровенно ненавидел. Но терпел от безысходности. Всё-таки лучше, чем отмывать заблудшие души где-нибудь в далёком отстойнике на краю миров или утилизировать тела в крематории. Фу. Что угодно, только не это.

Они уживались здесь все вместе. Первый — Николай. Седой кряхтун, подготовивший к переходу уже пятнадцатого или шестнадцатого подопечного. Второй — Петруха. Средних лет непоседа, источник всевозможных земных анекдотов, сыплющий ими, словно бенгальский огонь искрами. Третий — Павел, называющий Петруху откровенным пошляком и безбожником, но охотно хохочущий над его шутками во всю мощь лужёного горла. Говорят, что Павел