Родственные души - Олег Витальевич Сешко

— Мироша!

Зоя присела рядом и помогла подняться.

— Мироша, ты цел? Я не хотела…

— Ууууу! — голова болела и спереди, и сзади. Ныло колено. — Зоя! Что это было?

— Узнал! Значит, в порядке.

— Ага! В полном! Уууууу!

— Где болит?

— Лучше спроси, где не болит.

Сквозь гримасу боли показалась улыбка. Сон окончательно развеялся. Реальность снова принимала устойчивые формы. Зоя прижала его голову к своей груди и принялась укачивать, словно младенца.

— Бедный мой, Мироша, бедный мой бедный.

— Собака вернулась.

— Бедная собака, бедная, бедная.

— Собака-то почему бедная? Зоя. Ау! Ты плачешь?

Слезинка упала ему на нос и потекла по щеке. Он вырвался на волю и заключил любимую в объятия, пытаясь успокоить поцелуями.

— Глупая, не плачь. Всё хорошо.

— Ты чуть не убился из-за меня.

— Ерунда. Бывало и хуже.

Собака вначале прыгала вокруг, а потом легла у двери и в умилении наблюдала, как плачут и смеются, обнимаясь и целуясь, два её любимых человека — Безбородов в трусах в горошек и Бумбошкина в розовом китайском пуховике. Идиллия, она и в Африке идиллия, чтоб её.

— А знаешь?

— Что?

— Я привезла тебе подарки.

— Да ты что? Зачем?

— Потому что я тебя люблю. Ты забыл?

— Нет, не забыл. А у меня есть торт для тебя. Сейчас кофе сварю.

— Вари. А я в — душ. Устала с дороги.

— Конечно.

Он перешагнул через собаку и пошлёпал босыми ногами на кухню. Обернулся в прихожей у зеркала и обнаружил вдруг, что одежды на нём, кроме белья, совсем никакой. Рассмеялся, не сдерживая голоса, вернулся, чтобы надеть штаны и рубашку. Пригладил седую бороду и фиолетовую шевелюру, остановившись рукой на выпуклой шишке на затылке.

— Н-да! Видок у тебя, Безбородов! — усмехнулся и пошёл варить кофе.

Под окном гудели новые друзья, готовые носить на руках и петь гимны за возможность прикосновения к чуду. Они снова появились, несмотря на недавнее разочарование. Но что он мог им дать сегодня? Сил на то, чтобы осчастливить всех, не хватало. Одинокий шарик на стоявшей в углу, будто наказанной за непослушание, ёлке вопил об этом всеми своими блёстками.

Зоя подошла сзади. Обняла. Заставила зажмуриться.

— Представляешь, в столице — дождь и мерзкая слякоть. И всю дорогу — дождь, дождь, дождь. А в нашем городе — настоящая зима. Как в сказке.

— Как в сказке!

Не открывая глаз, он прижался щекой к её щеке.

— Тебя даже по центральным каналам показывали. Я смотрела и гордилась. Теперь у тебя много друзей. Всё как ты хотел.

— Да. Всё, как я хотел. Только…

— Что?

— Без волшебства я им не нужен. Остался последний шар. Скоро всё закончится.

— Разве же это волшебство — подарки, оплаченные спонсором?

Развернувшись, он поймал её взгляд и не смог выдержать. Отстранился. Отрезал от торта два кусочка, разложил по блюдцам. Налил кофе. Задумался.

«А снег? Снег — это разве не волшебство? Посмотри! Его сделал я», — хотел сказать так, но сказал:

— Я научусь управлять посохом, и все чудеса будут у меня в кармане.

— И тогда друзья построятся в караваны, словно двугорбые верблюды, и пойдут за тобой даже через бесконечную пустынную сушь? Только помани.

— Ешь. Вкусный торт.

— Айфон никого не сделает счастливым, Безбородов.

Он уронил ложечку в чашку. Несколько горячих коричневых капель, совершив беспосадочный перелёт, приземлились на его голубой рубашке, оставшись незамеченными.

— Посмотри, — открыв нижний шкафчик, Мирон дал возможность вывалиться наружу письмам. Открыл соседний. Следующий. — Ещё в прихожей. На балконе — мешок. И все они считают, что станут счастливы, получив айфон.

— А ты? Ты станешь счастлив?

— Не во мне дело.

— Подожди.

Девушка и собака вышли в прихожую.

— А знаешь, — его голос дрогнул и почти сорвался на крик, — ты права. Единственное чудо, которое подарило мне тебя, — инвалидная коляска для дедушки мальчика Вани. Если бы не она, ничего бы не было.

— Ты так думаешь?

Возможно, минуту назад Безбородов бы ещё сомневался. Но минута — это бесконечная прорва времени.

— Да!

Она обняла его одной рукой за шею, он подхватил её за талию.

— Сейчас я тебя буду огорошивать! Готов?

Под весёлый лай собаки Зоя Бумбошкина водрузила на стол литровую банку с разноцветной крышкой и жёлтым содержимым.

— Огорошиваться тобой — моё хобби, ты же знаешь. Что за приворотное зелье? У какой Бабы Яги ты его выманила?

Чтобы рассмотреть банку пришлось выпустить из рук девушку.

— Обижаешь! Это волшебное лакомство от настоящей Снегурочки. Твоей собственной, между прочим. А ну, Дедушка Мороз, где тут у тебя тарелочки нужной формы и глубины?

В кружении и мерном тявканье собаки тоже чувствовалось что-то волшебное, как в заклинаниях древнего шамана. Только бубна ей не хватало до полного сходства.

— Тяф-тяф! Мне бы тоже чем-нибудь о-го-ро-шить-ся. Тяф-тяф-потяф. Растяф-тяф-тяф. Так-растак.

За посудой у стены Зоя заметила конверт, подцепила его ногтем и вытащила следом за тарелкой. Бросила письмо на стол.

— Они у тебя везде? Открой-ка баночку. Мужчины есть в доме? Ау!

— А, да! Где-то были. Сейчас.

Пришлось оторваться от созерцания банки и повернуть крышку. После чего торжественно передать открытую ёмкость своей собственной Снегурочке.

— Вот!

С помощью Зои и столовой ложки часть содержимого банки перекочевала в тарелку.

— Что это? Жёлтая малина?

— Морошка! Мирошка-морошка. Ты же хотел попробовать.

— Хотел… Ты бродила по заснеженным болотам столицы и собирала для меня морошку?

— Почти. В столице есть всё. Пробуй.

Ягода оказалось кислой, вяжуще-терпкой, но вкусной. «Мирошечка! Мирошка-морошка», — смеялась Зоя. «Мирошка-морошка», — улыбалась из детства мама. Из-за её плеча выглядывал папа — как-то грустно, виновато, будто просил прощения, что ушёл раньше времени. «Мирошка-морошка. Мирошечка». Мирон перекатывал во рту воспоминания — от зубов к горлу, от щеки к щеке. Смаковал их на языке. Пропадал в них, растворялся в их вкусе, боясь проглотить — вдруг исчезнет и больше не вернётся. Как папа и мама. «Мама, у меня есть Зоя. И собака. Папа, помнишь, мы хотели завести собаку? У меня теперь всё есть. Вы можете больше не опекать меня. Я теперь — сам. Сам».

— Мирон!

Голос Зои смешался со вкусом морошки, проник в детские воспоминания и вырвал его из них, одним рывком протащив сквозь вязкую ягодную мякоть. Соображалось с трудом.

— Огорошила, так огорошила. Второй раз за утро.

— Получилось?

— Не то слово!

— У меня ещё носки новогодние для тебя есть. Красивущие, тёплые, мягкие…

— Это уже — через край. Оставим носки на вечер.

— Хорошо! — она перестала улыбаться. Перед ней лежало на столе