Родственные души - Олег Витальевич Сешко

и пончиками, даже салом и солёной рыбой. На несколько дней он стал главным волшебным символом города и первым другом его жителям. Что ни говори, а все немного верят в сказку и хотят, чтобы она сбылась. Детство живёт в каждом.

— Нужна ещё одна ёлка, шеф. Подарков не хватает.

— И не хватит. Вы же не думаете облагодетельствовать всё имеющееся в наличии народонаселение. Весь, так сказать, электорат. Это невозможно в принципе. Рекламная кампания — всего лишь рекламная кампания.

— Но они разуверятся во мне, шеф.

— Мирон Кузьмич. Главное, чтобы вы сами в себе не разуверились.

— Как я могу?

— Вот и славненько. Впереди Новый год, Рождество. Без работы не останетесь. Не переживайте. Мы вам поможем. Загрузим.

В четверг вечером он объявил адептам секты «Свидетелей Деда Мороза», что чудеса на исходе, поэтому хватит не всем. Его едва не поколотили. Вернее, чуть было не разорвали на куски, обложили ругательствами и написали не совсем литературные выражения на двери подъезда. С утра в пятницу на месте обычного столпотворения топтались уныло несколько особо рьяных его поклонников.

— Мироша! Мироша, я завтра приеду, слышишь. Я привезу тебе подарок.

— Ты сама подарок.

— Это понятно, но есть кое-что интересное для тебя.

— Приезжай, Зоя. Холодно.

— Надень тёплые носки, Мирошечка, и пей чай с мёдом.

Два раза он заходил к Зоиной маме, колол дрова. Занятие, что надо! Для настоящего мужчины. Ирина Аркадьевна угощала его борщом и варёной картошкой с чрезвычайно вкусной подливкой.

— Спасибо, Мирон Кузьмич. Моя Зоинька в надёжных руках.

«Если бы», — думал он и поддакивал.

Зоя звонила ещё и ещё. И наконец…

— Я сегодня вечером выезжаю, а завтра смогу поцеловать тебя, Мироша.

— Завтра? Значит, завтра — уже суббота?

— Ну, конечно. Конечно, суббота. Должна же она когда-нибудь наступить!

Он запланировал на вечер большую уборку. Шёл домой и думал, с чего бы начать — с горы посуды в раковине или мытья полов? А может быть, с пыли — её всегда скапливается много в самых разных местах. Откуда берётся пыль — вечная загадка.

«Обманщик, — неслось ему вослед, — лгун, обещалка липовая, недомороз…» Прилетел снежок в спину и один над головой. Безбородов вошёл в подъезд, вызвал лифт… Приехала собака.

— Собака!

— Безбородов!

Вернее, конечно, собака так не закричала, а всего лишь залаяла, но Мирону показалось, что она закричала именно так: «Без-бо-ро-дов!» После чего бросилась к нему на руки и принялась облизывать лицо.

— Ты плакал? — снова спросила собака.

— Нет, устал. Просто очень устал. Где ты была?

— Гостила у дальних родственников.

— Очень дальних?

— Гав! Гав-гав-гав!

Она больше не отвечала, только лаяла звонко на всю площадку. Дома он угостил её разными вкусностями: котлетой и сосисками.

— Собака!

— Гав!

— Друг! И айфон тебе не нужен. Вот ведь как, а!

Вдвоём порядок навели быстро. И спалось хорошо, легко спалось, будто на мягком облаке. Ничего не мешало. За ночь во дворе навалило столько снега, что дворники вышли на работу на два часа раньше. Даже трактор им на подмогу приехал — вот сколько снега навалило. Целые горы. Как в детстве.

* * *

Болеть, конечно, дело полезное, но быстро надоедает. Особенно, если организм у тебя полон задора и неукротимого огня, требующего открытого пространства для яркого горения. Горение должно быть непременно ярким, тлеть Колька Жуков с детского сада не желал. И друг его, Валерка Клюев, происходил из той же породы ярко горящих. Иногда Жукову казалось, что Валерка не просто костёр, а настоящий вулкан: с такими фонтанами искр и пепла он влезал уверенно в какую-нибудь новую историю и тянул в неё за собой остальных. Остальные могли быть разными, но курносый нос Жукова всегда маячил в массовке на первом плане. А потом они каким-то образом подружились, срослись локтями и помыслами. То есть двигаться и мыслить начали в одном направлении. Клюев рвался вперёд, Жуков сдерживал и проявлял осторожность — идеальный тандем. Почему они прицепились к Безбородову однажды, теперь никто уже не помнил. То ли довели его белые ботинки, особо раздражающие в общей серости школьных будней, то ли необычайная флегматичность, когда человеку вообще всё равно, что вокруг него происходит. Захотелось проверить предел. Не из вредности, а только ради эксперимента. Ну да ладно.

К среде Жуков почти совсем выздоровел, и с утра, когда родители работали, скрытно вышел на улицу.

— Привет. Не кашляешь больше?

Валерка появился из-за угла, обернулся и махнул кому-то рукой.

— Привет. Нет, не кашляю. Сопли только немного текут.

— Это не сопли, а лишний мозг через нос вытекает.

— Может и так. Мне лишнего не нужно. Идём?

— Сейчас. Погоди. Вот. С нами пойдёт.

— Ромашкина?

Покрасневшие от болезни и заплывшие от трёхдневного сна глаза Жукова поползли навстречу приближающейся девочке, будто они крепились основанием своим на длинных улиточных усиках и вот-вот должны были отделиться от лица. Но вовремя остановились.

— Ага. Маша. Я ей рассказал, ты же не против?

— Нет. Не против. Но мог бы и предупредить.

Невидимые усики втянули Колькины глаза обратно вглубь головы, под шапку. Клюевские глаза в это время сияли миллионом огней, и сам он блестел и переливался, словно новогодняя ёлка. Глупая улыбка во весь рот не оставляла сомнений, что никак Валерка не мог его предупредить. Совершенно никак. К тому же у него напрочь отсутствовали сопли. То есть излишками мозга Валерка не обладал. А по мере приближения Ромашкиной, даже тот мозг, что был в наличии, распадался на отдельные малозначительные составляющие. Жукову даже показалось, что если сейчас Клюев подпрыгнет, то он услышит звон этих самых составляющих в пустоте головы товарища. Колька усмехнулся, но озвучивать видение не стал. Махнул однокласснице с максимально безразличным видом.

— Привет, Маша.

— Привет.

— Ангиной не боишься заразиться?

— Да ладно пугать-то, Жуков. Принимаете меня в команду?

Друзья переглянулись, ударили по рукам.

— Принимаем.

— Тогда, чего стоим? Поехали.

Уже на подходе к таинственному дому Жабы Альбертовны забытый на несколько дней мандраж зашевелился, задёргался и вернулся. Предательски поползли по спине колючие ледяшки-мурашки. Ноги стали ватными и при ходьбе подрагивали. Язык во рту будто опух и мешал выговаривать слова. Симптомы у друзей совпадали. Рвалась в бой только Ромашкина, с энтузиазмом подгоняя своих неторопливых спутников.

— Стоп!

Жуков, как всегда, решил проявить осторожность. Клюев выдохнул и остановился, привалившись спиной к старому тополю. Ромашкина скривилась, прошептала что-то нервно, но подчинилась.

— Что опять?

— Надо стратегию выработать и тактику.

— Ты у нас главный стратег, Коля, вот и вырабатывай. А мы послушаем.

Возражать другу Жуков не стал. Продолжил.

— Нужно кому-то на стрёме