На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

– Они возомнили себе, будто могут решать за нас. Заставили нас видеться только друг с другом, чтобы у нас больше не было выбора, – как тебе это нравится, а?

Я хотела сказать, что мне это нравилось и даже очень, но в горле будто застрял ком. Заратуштра продолжал, даже не глядя в мою сторону:

– А знаешь, почему твоего отца на самом деле нет на кладбище? Потому что он всё ещё жив, вот почему – я услышал это в разговоре Мальми и Теги.

Я поняла, что он не шутит, потому что он выглядел чересчур серьёзным и всё ещё называл Мальми и Теги просто по именам.

– Он находится там же, откуда пришла ты, – сказал Заратуштра, и голос его прозвучал пугающе решительно, – он сейчас там, в зачарованном море. Он за холмом. Он окропил кровью своей погибшей матери – твоей бабушки – землю у моря и вошёл в этот мир. Он и вправду был колдуном. Твои тётки неспроста его недолюбливают.

– Но, – сказала я, – бабушка умерла от болезни.

– Потому что он не стал в одиночку лечить её, – тут же ответил мне Заратуштра, – потому что твои тётки были в столице, а он остался здесь и колдовал себе, сколько вздумается. А когда, ты думаешь, мы с тобой встретились впервые?

– Когда ты подарил мне этот браслет, – вытянув правую руку перед собой, ответила я.

– Вовсе нет, – Заратуштра отрицательно покачал головой, – я тогда умел превращаться в зверя и ещё не умел становиться человеком. Мы встретились у водопада – да-да, у того водопада, который ты потом нарекла своим. Это был водопад дива, который проклял меня, – я даже не помню, что было там, но я точно помню, как мы с тобой там встретились.

Я молчала, и Заратуштра молчал тоже; долгое время я пыталась сложить в голове по кусочкам картинку, которая отчаянно не хотела складываться.

Удивительно, как быстро забываются слова и как долго хранятся в воспоминаниях чувства. Я не помню, о чём мы говорили после, и я вряд ли когда-нибудь сумею воспроизвести это в памяти. Но вот что осталось со мной навсегда – маленькое место под самым сердцем, где остались лежать нетронутыми и неискажёнными испытанные мною чувства.

Помню, мне было дурно. Мне хотелось, чтобы этот глупый разговор прекратился, – я думала, что Заратуштра сошёл с ума и что мне нужно его спасти. Мы говорили с ним без остановки и спорили, кто из нас по-настоящему проклят и проклят ли вообще; помню, я срывалась на крик и он срывался тоже – но, хоть приставьте мне дуло пистолета ко лбу, я не вспомню, о чём именно мы кричали.

Слова – это пустой звук, насыщенный по-настоящему значимыми эмоциями.

Помню, что мы кричали друг на друга очень и очень долго; помню, когда у меня совсем не осталось сил, я осела на землю и выбросила прочь булавку с бусиной, которую до этого всегда носила с собой. Она попала прямиком в речку, которую я когда-то окрестила своей; Заратуштра долго искал эту булавку в воде, но так ничего и не нашёл.

В конце концов он сел на землю рядом со мной и взял меня за плечи.

– Послушай, – в итоге сказал он, – я обещаю тебе: я отыщу твоего отца во что бы то ни стало. Я начну с завтрашнего же дня.

Я не помню, что именно я ответила ему в тот вечер; мы долго говорили с ним о проклятьях и заговорах – уже спокойнее, – и я пыталась убедить его, что не было ничего страшного в том, что нашу с ним встречу кто-то решил за нас; столько же, сколько я говорила об этом, он убеждал меня в обратном. Мы в конец разругались, когда я сказала, что он слишком многого ждёт от жизни, – и он ушёл из сада рассерженный и очень злой, и мне показалось на пару мгновений, что больше я его не увижу.

На следующий день, прежде чем я поняла, что напрасно жду его, наступила полночь; мне исполнилось шестнадцать лет, и уже пошёл первый день на пути к моему семнадцатилетию.

На мой шестнадцатый день рождения никто не пришёл.

* * *

Если во вселенной и существует что-то, что зовётся пресловутым «предрешено», то оно, клянусь, знакомо мне, ведь именно это со мной и приключилось. Уверена, что в моей жизни всё действительно было пред-ре-ше-но – читайте по слогам и вдумчиво, – потому что иначе я просто не знаю, как объяснить то, что случилось со мной на моём подходе к полным восемнадцати годам жизни.

Был солнечный июльский день – большое оранжевое солнце уже клонилось к закату. Я сидела на старой деревянной скамейке в своём саду и, обкусывая заусенцы – дурная привычка, от которой уже давно не хотелось избавляться, – глядела на фруктовые деревья, которые, сплетаясь между собой ветвями, образовывали некоторое подобие купола.

С другой стороны моего жилища расположился заросший густой травой холм, за которым шумели дети и перебрасывались бранью рыбаки. Холм был достаточно далеко от дома, но шум у моря был такой громкий и ясный, что, когда я закрывала глаза, мне казалось, что, если я вытяну ноги, – коснусь кончиками пальцев солёной воды.

Оставалось ровно пятнадцать дней до моего полного совершеннолетия. Солнце казалось ослепительно ярким, небо – извечно ясным и чистым, и весь мир в целом мне виделся как какое-то чересчур уж прекрасное место, которое мне совсем не хотелось покидать.

Рыболовные сети и жестяные банки из-под консервов вдруг приобрели собственный уникальный романтический окрас; трава стала казаться зеленее, воздух – свежее, а всё вокруг сияло и просило меня пуститься в пляс в обнимку с жизнью.

Мне оставалось всего каких-то пятнадцать дней, а я всё ещё безумно боялась умирать.

Я бы хотела проживать каждый свой день так, будто именно он должен был стать последним, – но я боялась, чертовски боялась признавать, что, вообще-то, никто не мог знать наверняка, когда это отношение ко дням вдруг не превратится в факт.

Потому, отказываясь признаваться себе в том, что каждый мой день мог в действительности стать последним, я проживала свои дни так, чтобы хотя бы не жалеть о них, – если каменным изваяниям вообще свойственно о чём-либо жалеть. Я спала столько, сколько мне вздумается, – иногда всего по два или три часа в день; иной раз я могла спать по двенадцать часов подряд