На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

Он протянул мне широкую ладонь:

– Меня зовут Бурхан.

Я пожала его руку, ощутив жар его кожи, и хотела было назвать своё имя в ответ, но он перебил меня:

– Я знаю, как тебя зовут. Ты – моя сестра. Моя синглим[26].

Я почувствовала, как внутри меня от радости – впервые за долгое время – что-то перевернулось. Мои догадки были верны – он оказался моим родственником, и он прекрасно об этом знал, а это значило, что он пришёл сюда не просто так.

– Ты можешь что-то сказать о маме и папе? – в лоб спросила я. Бурхан, на долю секунды опешив, засмеялся показавшимся мне знакомым хриплым смехом.

– Ты и правда похожа на нас, – довольно произнёс он, – сразу к делу, сразу туда, где тебе интересно. Но неужели тебе совсем не хочется узнать, почему я – лис?

В обычной ситуации я задалась бы именно этим вопросом, но сейчас, явственно ощущая тяжесть каменной чешуи на собственном теле, я в первую очередь подумала: тульки ведь волшебные звери – немудрено, что они могут превращаться в людей.

– Вероятно, – в итоге ответила я, – потому что я предугадала: ты сам мне всё расскажешь.

Бурхан ослепительно улыбнулся мне; у меня создавалось ощущение, что мы начинаем понимать друг друга с полуслова. Чувствовала между нами удивительнейшую связь, природу которой понимать совершенно не желала: мне оставалось всего каких-то пятнадцать дней жизни, и я категорически не хотела тратить их на поиск потерявших всякую ценность ответов.

– Скажи, – подхватывая его настрой, прямо спросила я, – ты ведь пришёл сказать что-то важное, да?

Услышав это, Бурхан заметно приуныл, и вмиг с его лица исчезла его невероятная белозубая улыбка. Я даже испугалась – уж не обидела ли я его чем-то? – но прежде, чем я успела спросить его об этом, он сам начал говорить:

– Прости, синглим, – я всё гляжу на тебя и не могу наглядеться: до чего же ты похожа на нас, до чего же ты красивая. Из тебя бы вышла прекрасная лиса.

Я не знала, как отреагировать на такое заявление, но, не желая показаться грубой, решила поблагодарить его за такие слова. Бурхан кивнул мне и, оперев локти на колени, продолжил:

– Я и вправду пришёл сюда сказать кое-что очень важное. Синглим, если бы я знал о тебе, я бы нашёл тебя раньше – клянусь, я нашёл бы тебя где угодно и сам принёс бы тебя в наши края. Прости меня: я и правда понятия не имел, что у меня есть ты.

– Эй-эй, – видя, что на его глаза наворачиваются слёзы, я поспешила его успокоить, – погоди. Я не очень понимаю, о чём ты, – лучше объясни мне всё по порядку.

Собравшись с мыслями, Бурхан – мой совершенно открытый и искренний новоявленный старший брат – взглянул в мои глаза и вновь заговорил:

– Понимаешь, синглим, я бы пришёл сюда и в другое время, просто повидаться с тобой и увести тебя за собой в то место, где тебе и суждено находиться. Но я узнал о тебе, только когда наступили тёмные времена.

И, переменившийся в лице и вдруг такой чужеродный, Бурхан вновь заговорил:

– Я пришёл к тебе, потому что я должен спасти нашу мать от казни.

До меня не сразу дошёл смысл сказанного. Бурхан смотрел на меня изучающими, ясными голубыми глазами; он не торопил меня и давал мне прожевать мысль, в отличие от отведённого мне времени, которое обжигающе дышало мне в спину, неустанно поторапливая меня.

Мне потребовалось около тридцати секунд – и я подумала: это так непозволительно много! – прежде, чем я спросила у своего новоиспечённого брата:

– Но почему ты пришёл ко мне?

В мой голос закралась обида, и он не мог этого не заметить – я была не самой талантливой актрисой. Закатное солнце оранжевыми поцелуями ложилось на его мягкие загорелые плечи; Бурхан осторожно положил свою ладонь поверх моей – я не противилась.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь…

За долю секунды в моей голове промелькнули слова моих тётушек, которые я слышала на протяжении всей своей жизни. «Эта девица оставила тебя твоему отцу и исчезла – даже не вздумай называть её своей матерью».

– Она утаила меня от тебя, – перебила его я, – она меня бросила. А тебя – нет. Вот как бывает: ты был им нужнее, чем я.

– Кто тебе такое сказал? – Бурхан ужаснулся. – Наша мать – добрейшей души лисица! Уж не твои ли достопочтенные тётушки тебе такого наговорили?

– Даже если и они, – фыркнула я, делая вид, что вовсе не испугалась его осведомлённости о моей жизни, – тебе-то какое дело? У меня нет оснований верить тебе – теперь уж точно.

Я отдёрнула руку, на которой лежала широкая ладонь Бурхана. Мысленно я пыталась заставить себя прекратить складывать пазл, детали которого сами по себе запрыгали в моей голове.

– Послушай, – Бурхан вздохнул, опустив глаза, – даже наша мама не знала о том, что ты всё ещё жива, – вот почему всё сложилось именно так.

Прежде чем я успела ему что-то ответить, он лёгким движением – невесомо почти – указал пальцем на мои глаза.

– Голубой глаз у тебя от нашей мамы, – ласково произнёс он, – а карий – от твоего отца. Мама передала тебе цвет океана и самой жизни; твой отец дал тебе цвет летнего солнца и цвет живой души.

Я невольно поддалась незнакомому мне порыву и закрыла глаза; я провела по своим векам пальцами – легко, неощутимо.

– У нас всё-таки разные отцы, – в итоге констатировала я.

– Ты позволишь мне рассказать тебе кое-что? – спросил Бурхан. – Так тебе станет понятнее – я порой забываю, что ты знаешь ещё меньше, чем мы.

Распахнув глаза, я кивнула ему, устремив свой взгляд прямо на него. Светящийся в лучах уходящего солнца, Бурхан выглядел, как золотая статуя, – он был словно прекрасный юноша, которого коснулся Мидас, желая увековечить такую хрупкую красоту.

Собравшись с мыслями, Бурхан – совершенно горячий и такой удивительно летний – взглянул в мои глаза и вновь заговорил:

– Полных девятнадцать лет назад на этой земле жил мужчина. И по сей день никто не знает его настоящего имени, но он называл себя Амритам[27]. Он выбрал себе имя в честь морского напитка богов, что дарует им вечную жизнь. Амритам был хорош собой и умён, но сторонился других; люди этой земли поговаривали, что он был колдуном и пытался связаться с