На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

они – исполински большие и что они понимают человеческий язык. К ним следовало относиться с уважением. Их называли не иначе как «волшебные звери», и если человек где-то встречался с этим зверем, то это неминуемо влекло за собой какое-то удивительное событие, – так верили в нашем краю. Особо суеверные боялись встречи с этим животным; кто-то говорил, что это всего лишь детские сказки.

В мой сад явился, окутанный оранжевым сиянием уходящего солнца, волшебный зверь – исполински большой, пушистый зверь со светящейся светлой шерстью, отливающей рыжим в свете заката.

То был тульки, что означает – лис. Самый что ни на есть настоящий.

Да-да, в мой сад забрёл невероятных размеров лис с пушистой рыжей шерстью и глазами цвета ясного голубого неба – такого, какое обычно бывает в тёплые весенние дни, когда миндаль и урюк только начинают цвести.

Я, глядя на него, сразу прониклась к нему невероятной нежностью. Он был красивым, этот зверь, и я была уверена на все сто процентов – если и существовали в природе волшебные звери, то он был определённо одним из них. Лис стоял передо мной, выглядывая из-за стволов тонких черешневых деревьев. Я встала на ноги и поклонилась ему – он кивнул мне в ответ, и я решила подойти к нему, чтобы поздороваться.

Когда я подошла к лису достаточно близко, он сел на задние лапы, и я, тихонько спросив – можно? – погладила его, когда он совершенно осознанно кивнул. Его бархатная шерсть переливалась в свете солнца, и я ласково перебирала её своими пальцами, наслаждаясь ощущением живого тепла. Лис не был против и иногда даже толкался головой в мою ладонь, как это обычно делают кошки или собаки, когда им нравится, что их гладят.

Я решила во что бы то ни стало угостить его чем-нибудь и, почесав его за острым пушистым ушком, направилась прямиком на кухню. В моей спальне была предусмотрена застеклённая дверь, через которую можно было выйти из дома в сад и наоборот, чтобы не огибать дом полностью и не идти до главной входной двери.

Мяса в моём доме не водилось с тех самых пор, как я перестала его есть, поэтому я решила принести лису блюдце молока или каких-нибудь овощей. Я совсем не разбиралась в том, что едят лисы, но я прекрасно знала, что волшебному зверю непременно нужно что-нибудь предложить, как минимум в знак гостеприимства. Местные поговаривали, что тульки ходят к людям не просто так, – именно в гости. Что ж: я привыкла принимать у себя самых разных животных, и этот визит был для меня особой честью.

Когда я вышла из кухни с косушкой молока, так и не сумев найти ничего из того, что можно было – хотя бы предположительно – дать лису, я направилась прямиком к своей спальне. Стоило мне только переступить порог своей комнаты, я едва сумела проконтролировать руки и не дать им дёрнуться от неожиданности так, чтобы косушка не упала на пол, разбиваясь и расплёскивая молоко во все стороны.

Передо мной стоял высокий темноволосый юноша. В свете закатного солнца его смуглая кожа отливала тёплым блеском, будто он был насквозь прошит золотыми нитями; было ощущение, что передо мной стоял бог с солнечным нимбом над головой.

На его бёдрах держались мои хлопковые шаровары, которые мне когда-то сшила тётя Лилия. Они отлично тянулись и были мне длинными – я так и не доросла до их размера и знала, что вряд ли уже когда-нибудь дорасту, но избавиться от них у меня попросту не поднималась рука. Юноше же эти шаровары пришлись как раз по размеру. Обнажённый по пояс, он стоял передо мной, глядя мне прямо в глаза, – и, когда я перевела наконец взгляд на его лицо и поймала холод его чистых голубых глаз, у меня перехватило дыхание.

– Ты, кажется, собиралась дать мне молока, – мягко прошелестел он, делая шаг мне навстречу, – я возьму?

И, не дожидаясь моего ответа, юноша осторожно взял косушку из моих трясущихся рук. По-хозяйски устроившись на моей кровати – на которой лежала целая куча вещей, видимо, из шкафа, – он принялся с нескрываемым удовольствием потягивать молоко. Из сада, спрятавшегося за приоткрытой застеклённой дверью, доносилось птичье щебетание и едва различимый шум моря. Я стояла на пороге своей спальни как вкопанная, не в силах отвести взгляд от юноши, что сидел сейчас на моей кровати.

То был юноша, один в один, как отражение, на меня похожий.

Мне повезло, что я и безо всякой хворобы по натуре своей не отличалась особой впечатлительностью и в принципе не склонна была удивляться чему-либо, предпочитая исследовать и изучать всё досконально, чтобы разобраться в сути окружающих меня вещей. В ином случае, мне кажется, я по меньшей мере устроила бы истерику, увидев лицо незнакомого мне человека, самовольно устроившегося в моей постели. И какое лицо – моё, чёрт побери, лицо!

Его лицо от моего отличал только лишь цвет глаз – они оба у него были голубыми, чистыми-чистыми, как вода в горных родниках. В остальном его лицо было в точности таким же – тот же прямой нос, что и у меня, да даже губы – большие губы цвета вишни – и те, как у меня. У него были те же густые брови и непослушные волосы – волосы каштанового цвета, отливающие мягким рыжим, – правда, мои были самую малость длиннее; его доходили до плеч, мои же – почти до лопаток. Он был таким же, как и я, если не брать во внимание лёгкую щетину и глаза. И, если уж быть откровенной, он был невероятно красив; то, что мне не нравилось в себе совершенно, в нём я находила привлекательным до крайности.

Он сидел по-турецки и пил молоко, совершенно неспешный и спокойный, как десяток слонов. Мне не нужно было много времени, чтобы связать между собой такие очевидные факты, как нашу внешнюю схожесть и наше возможное родство, – я уселась рядом с ним, так же точно, как и он, сложив ноги, и уставилась на него в упор, даже не пытаясь быть учтивой или сколько-нибудь воспитанной.

Передо мной больше был не волшебный зверь – то был человек.

Покончив с молоком, юноша совершенно обыденно отдал мне косушку и легонько кивнул в знак благодарности. Затем он протёр тыльной стороной запястья влажные губы, и этот жест заставил меня невольно вздрогнуть – так я протирала губы всякий раз, как пила что-нибудь из расписных пиал или из тонких фарфоровых чаш.

– Ты