На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

Когда я отсмеялась и, смахнув слёзы, набежавшие в уголки глаз, в который раз посмотрела на Бурхана, он улыбнулся мне – той самой лучезарной улыбкой, какой мог в целом мире улыбаться один лишь он.

– Удивительно, – сложив руки перед собой на стол, сказал он, – мы столько лет были друг у друга и даже понятия не имели об этом.

Я кивнула ему и, наконец успокоившись, взяла кусок пахлавы из маленькой хрустальной вазочки.

– Послушай, синглим, – сказал Бурхан, – я кое-что сделал – надеюсь, ты не сильно рассердишься. Взял тут у тебя кое-что на память – ну не штаны же, в самом деле, будут напоминать мне о встрече с тобой.

Сказав это, он вытащил из кармана моих штанов – которые были, напомню, на нём – украшение, которое явно стащил с моей хонтахты; это было, словом, то, что я увидеть никак не ожидала.

– Но что ты?.. – только и сумела вымолвить я.

Наигранно не проявляя никакого интереса к вещице, которую держал в руках, Бурхан лукаво улыбнулся мне:

– Что же тебе – дорога эта безделушка?

– Вовсе нет, – тут же нахохлилась я, – совсем не дорога! Понятия не имею, что она вообще делает в моём доме. Но послушай, лисы ведь не воры!

– Именно поэтому, – хмыкнул Бурхан, – я и спрашиваю у тебя разрешение забрать его себе. В моём краю тоже можешь взять себе на память всё, что пожелаешь.

Он повертел в руках самовольно взятую вещицу и переспросил:

– Ну так что? Отдашь?

Я кивнула, да так уверенно, что сама поразилась собственной решимости. Бурхан вновь улыбнулся мне – поразительно, как от контекста может меняться отношение даже к самой тёплой и искренней в мире улыбке!

Вздохнув поглубже, с чувством надкусила пахлаву – она показалась мне такой пресной и отвратительно безвкусной, что я едва сдержалась, чтобы её не выплюнуть. Бурхан тем временем уже убрал взятую им вещь – взятую с моего теперь уже позволения – в карман.

– Кстати говоря, – чтобы немного отвлечься, решила задать ещё один интересовавший меня вопрос, – а кто сказал тебе о том, что я вообще жива?

Когда Бурхан услышал мои слова, он кивнул – то ли самому себе, то ли мне – и посмотрел изучающим взглядом в сторону окна, за которым мир уже впитал в себя чернильную ночь и расцвёл звёздными соцветиями. Какое-то время Бурхан молчал – я всё дожёвывала кусок пахлавы, не решаясь его проглотить, словно в рот мне подсунули кусок ваты, который непременно засорит моё горло и перекроет мне дыхательные пути. Когда я прожевала пахлаву тридцать два раза – мучительно долго и ужасающе быстро, – я всё-таки сделала над собой усилие и проглотила её. Я хотела было вернуть назад свои слова по поводу «безделушки», однако Бурхан опередил меня и заговорил первым:

– Думаю, нам как раз пора, – с этими словами Бурхан встал из-за стола и протянул мне руку, – идём, синглим. Нас уже ждут.

Я взяла его руку и поднялась на ноги, и дальнейшие события заставили меня отложить разговор о взятой им вещице на неопределённый срок. Бурхан закрыл глаза, прошептал что-то – неразборчиво, тихо-тихо, – и свет в кухне погас, словно задутая кем-то свеча. Он повёл меня к выходу из моего дома. Я не сопротивлялась и следовала за ним, чувствуя, как с каждым шагом тело моё становится всё легче и легче, а камни, болезненной кольчугой окутавшие меня, вдруг стали превращаться в нечто невесомое и неощутимое.

Вот мы вышли из моего дома, вот – зашагали по мягкой ночной траве, окрашенной тёмной лазурью. Я даже не удосужилась надеть обувь и следовала за ним, как была, босая, но стопами не чувствовала ни острых мелких камешков, что сыпались осколками с моих волос, ни трещин на местами сухой земле. Я шагала по мягкой почве, в которой – я чувствовала – пульсировала жизнь. То был ток энергии в корнях растений и шевеление земляных червей в рыхлой почве, то была жизнь, неудержимая и такая нужная мне в тот момент. Я взглянула на Бурхана, ощущая, что с каждым шагом чувствую её силу всё ярче и всё яснее; он улыбнулся мне – удивительно, как хороша ему улыбка! – и свободной рукой указал вперёд.

Я увидела перед собой волны ночного моря. Переливающееся жемчужным сиянием, в свете луны море было спокойно и равнодушно ко мне, к Бурхану, ко всему, что не было им самим, ко всему, что не было морем. Пальцы ног моих коснулись мягкого песка, и я почувствовала, как хрустят подо мной тысячи мелких песчинок и как бесконечными спиралями вьются сотни миниатюрных раковин, в которых живут, жили или будут когда-нибудь жить моллюски. Зашагала по песку и услышала, как море зовёт меня, – это был хор миллиона голосов, это был быстротечный конгломерат созвучий, и я никогда не сумела бы понять, что именно море пыталось сказать мне тогда, но была уверена: оно приветствовало меня.

Бурхан едва ощутимо сжал мою руку; я взглянула на него – всё в порядке? Он кивнул мне, и, когда я кивнула ему в ответ, он вновь посмотрел вперёд – и мы шагнули с ним в море, и прохладный прилив тут же укрыл пенистым пледом наши босые стопы.

Мы шагали с ним и шагали до тех самых пор, пока море не окружило нас и не поглотило, обволакивая водяной неприступной крепостью. Рыбы стаями закружились вокруг нас, и я слышала, как в каждой из них – в каждой серебристой рыбке, что вдруг начинала переливаться всеми цветами радуги, – стучало маленькое рыбье сердце, но стучало так звонко и так живо, что, клянусь, многие человечьи сердца уступили бы сердцам этих изворотливых серебристых рыб.

Водоросли обращались деревьями, а те, в свою очередь, превращались в дивные мшистые заросли. Я не сразу поняла, что могу дышать и говорить. Вода не стесняла и не сковывала меня; вода сделалась для меня воздухом, и лишь едва ощутимый привкус соли напоминал мне о том, что мы оказались в зачарованных морских водах. Мы и впрямь всё ещё были под водой – над нашими головами плавали разноцветные рыбы и сновали туда-сюда изящные водяные змеи. Струящийся лунный свет теплел, касаясь травянистого дна, и казалось, будто здесь всё ещё был день и всё ещё светило мягкое щадящее солнце с едва различимым отблеском холода на поверхности.

Кругом было