На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

собой свою правую руку – Бурхан удовлетворённо кивнул мне и вложил в мою раскрытую ладонь браслет из нефритовых бусин. Я надела его на руку и ощутила приятную прохладу на своей коже; мне показалось на мгновение, что на моей руке каменные чешуйки уменьшились и стали менее заметными.

Разглядеть наверняка я этого не сумела; Бурхан поторапливал нас, и мы двинулись вслед за ним. Заратуштра шёл чуть в стороне от меня, не зная, куда ему деться; я шла за своим братом, костяным и мясным живым братом, встретившимся со мной впервые, которому доверяла сейчас больше, чем человеку, которого знала – как мне казалось – с самого раннего детства.

Втроём мы пересекли открытую поляну и оказались в густых зарослях, где меж ветвями то тут, то там сновали прозорливые рыбьи стайки. Под ногами моими ластилась живым ковром трава, но кончиками пальцев я ощущала мягкий ил и песок, который поднимался со дна каждый раз, как я делала особо тяжёлый шаг. Кругом разрасталось растение, похожее на дикий шиповник, и ветви его обвивали длинные водоросли, которые пробивались сквозь россыпи ярких ягод мягкими зелёными волнами.

Мы шли за Бурханом и шли, пока не очутились у крутого обрыва. Под нами простиралась бездна, закутавшаяся, как в нежную шаль, в лёгкий белёсый туман. Снизу слышался шум воды и отдавали журчащим звоном дивные голоса.

– Прождите минуту и за мной, – скомандовал Бурхан, и прежде, чем я успела хоть как-то отреагировать, он прыгнул с обрыва вниз, и последним, что я увидела, была его темноволосая голова.

Мы остались вдвоём с Заратуштрой над этим обрывом, и единственное, чего я в действительности хотела в тот момент, – это броситься к нему, как умалишённая, и обнять его, и сказать, как сильно мне его не хватало. Браслет приятной тяжестью – совсем не той каменной тяжестью, что моя болезнь, – сковывал моё запястье, и я стояла, равнодушная и прямая, словно мне не предстояло стать истуканом, а я уже была им сейчас. Я была слишком горда и, что тоже присуще людям, слишком труслива, чтобы признать: я не простила его, потому что у меня попросту не было сил держать на него обиду.

Но Заратуштра, как и повелось, умел предугадывать меня и всё, что я думаю. Мне не нужно было говорить ему о том, что и без того явственно слышалось в моём молчании, – я была слишком гордой, и он прекрасно об этом знал.

– Я и понятия не имел, сколько провёл времени здесь, – произнёс он; я смотрела в туман, разросшийся внизу, и мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что Заратуштра смотрел на меня в упор.

– В тот день, когда я рассказал тебе всё, что узнал, – продолжал он, – я ушёл не потому, что я хотел убежать от тебя: я ушёл только лишь потому, что боялся жить по чужим правилам.

– Пятнадцать секунд, – сказала я.

– Я ушёл в тот день не от тебя; я ушёл от тех, кто возомнил себя вольным решать за нас нашу судьбу. И когда я сказал тебе, что я разыщу твоего отца…

– Тридцать секунд.

– …я клянусь, я и вправду ушёл с намерением сделать это – и я это сделал. Но послушай: тот день, когда я исчез, – для меня этот день был вчера. Я и не думал, что ты – что мы с тобой – окажемся здесь. Для меня прошёл один день…

– Сорок пять.

– …очень длинный и очень долгий, словно сон, – сказав это, Заратуштра легко коснулся моей руки; я сжала её чуть сильнее, и он сжал её с силой в ответ. – На суде отвечай мне так, словно я не причинял тебе боль, – я почувствовала, как он кончиками пальцев погладил костяшки на моих руках, – ты можешь сделать со мной всё что захочешь после, когда я всё тебе объясню. Но сначала нам нужно спасти вашу маму.

– Пора.

Он кивнул мне, и я кивнула в ответ, всё ещё на него не глядя. Он сильнее сжал мою ладонь – и затем мы одновременно шагнули в бездну.

* * *

– Когда пройдёт дождь, к морю не ходи: там лисицы играют свадьбу.

Я улыбнулась, услышав знакомые слова. Мы лежали с Заратуштрой вдвоём, и я смотрела, как рыбы плавали над нами, размахивая яркими разноцветными хвостами. Солнце пробивалось сквозь толщу воды, и он жмурился, когда смотрел на него. Моя голова покоилась у него на плече; я слышала, как бьётся его сердце, и я думала: если в мире есть миг между сегодня и никогда, то это определённо именно он. Это время было нашей эссенцией, в которой мы с ним зародились свободными и вольными.

– Я не так представляла встречу с родителями, – честно призналась я.

Заратуштра приобнял меня чуть крепче – и сказал, уткнувшись мне в макушку:

– Не стоит вообще ничего представлять. Жизнь живётся независимо от нас, и в ней что-то – хорошее, а что-то – плохое.

Я кивнула ему, невольно вспоминая лица своих новоиспечённых родителей. Мы лежали сейчас с Заратуштрой у самого края иного мира: я, в белом платье, сотканном из звёздного света, и он, такой родной и такой настоящий. Он обнимал меня и обещал мне, что отныне и впредь мы будем сами вершить свою судьбу. Я чувствовала, как каменные чешуйки исчезали под его касаниями, и я верила, что он действительно может предсказывать будущее.

* * *

Недавний суд прошёл очень сумбурно и, я бы сказала, сложился крайне удивительным образом. Я дрожала в самом начале, осознавая, что мне вот-вот предстоит увидеть родителей. К концу суда же я окончательно убедилась в том, что наделила их – и мать, и отца – теми чудесными свойствами и качествами, каких по определению не могло быть у людей, увидевших своего ребёнка впервые за всю его жизнь.

– Этим решением вы принесёте мир в наши мятежные земли, – этими словами Мальми завершила Праведный суд, и голос её прозвучал так решительно и твёрдо, что лица старшей пери коснулась едва заметная полуулыбка.

Я так давно не слышала Мальми, что её голос сначала показался мне похожим на одну из тех мелодий, что проигрывал в доме моих тётушек старый радиоприёмник. Мальми звучала знакомо и очень родственно, и во всём этом странном мероприятии Мальми стала для меня тем самым мостом, что связывал меня с действительностью.

За некоторое время до того, как Мальми сказала уже упомянутые мною слова, начался тот самый Праведный суд. Вместе с Заратуштрой мы сделали шаг и приземлились на мягкую влажную траву – у меня