Последняя спичка - Мари Варей

По-моему, доктор Ассан никогда по-настоящему не верила в это дурацкое недоразумение с оплеухами, а вот история с бойлерной, о которой я по глупости проболталась, ее очень взволновала. Собственно, она все время добивалась, чтобы я призналась, будто спрыгнуть с крыши меня вынудил Габриэль и что он вообще жестоко со мной обращался. Она и перед мамой не раз поднимала этот вопрос. Мама, конечно же, возмущенно все отрицала. И никогда не давала ей поговорить с Габриэлем. Думаю, она боялась, как бы мой брат не рассказал о вспышках злости у папы. Один намек доктора Ассан о грозящей мне опасности — и Габриэль выложил бы все. Иногда мне кажется, что он способен убить кого-нибудь, лишь бы защитить меня.

Я все лучше и лучше понимаю уловки доктора Ассан, все быстрее и быстрее догадываюсь, чего она хочет от меня добиться своими вопросами. Разумеется, она это осознает. Для обычного человека она очень умная. Но, честно говоря, я уже умнее ее. Думаю, это одинаково огорчает нас обеих.

Мне хотелось бы ей объяснить, что Габриэль запирает меня в бойлерной из единственного желания — создать для меня вселенную, где есть место только доброте и волшебству, создать лес, похожий на тот, в витражном окне наверху лестницы, который защищал бы меня и в котором со мной ничего плохого не могло бы случиться.

Хочу это ей объяснить, но слишком боюсь последствий. Ведь тогда она спросит меня, от чего Габриэль хочет меня защитить. А расплачиваться придется маме. Расплачивается всегда она. На самом деле в нашей семье мы с мамой защищаем папу, а нас, меня и маму, защищает Габриэль. Проблема в том, что самого Габриэля не защищает никто.

На меня папа никогда не злится. Он дает мне карманные деньги на покупку книг, всегда внимательно слушает, когда я что-нибудь рассказываю, смешит меня, изображая Дональда Дака, — за мое детство в каких только персонажей, мыслимых и немыслимых, он не перевоплощался, участвуя в моих любимых играх.

А на прошлой неделе он чуть не избил отца одного мальчика из нашей школы, Адриена Рошарде, за то, что Адриен написал канцелярским корректором на моем рюкзаке: «Лемонье Абигаэль — вонюченогая мамзель». Папа пришел к родителям Рошарде и стал орать, что их сын — невоспитанная скотина. После этого Адриену пришлось купить мне новый рюкзак на деньги, которые бабушка подарила ему в Рождество на велосипед. Папа был разъярен. А потом он повел меня покупать новую обувь. Я попыталась ему объяснить, что мне ничего не нужно, что моим кроссовкам месяца три от силы, и ноги у меня не потеют. Просто Адриен не Бодлер и обладает ограниченной фантазией в плане поэзии. Но папа, который вечно ругает маму за транжирство, не захотел ничего слушать. Он спросил у продавщицы, какую обувь сейчас предпочитают девочки моего возраста. И я вышла из магазина в желтых «конверсах». Они великолепные. Папа настоял, чтобы я немедленно их надела. А еще он купил Габриэлю кроссовки Nike, которые я помогла ему выбрать.

Вернувшись домой, папа запустил в маму кроссовками, которые она купила мне три месяца назад. Сказал, что они никуда не годны и что она даже о собственных детях не способна нормально позаботиться. Габриэль за свои кроссовки не поблагодарил. Молча их забрал и все. Я знаю, что потом он их продал, а деньги отложил на нашу с ним поездку в Канаду. Лора, одна моя не слишком вредная одноклассница, рассказала мне, что на следующий день Габриэль прижал Адриена к стене и проорал ему в лицо:

— Только приблизься еще раз к моей сестре — убью!

Этот случай обсуждали все, потому что в школе знал каждый: лучше Габриэля не выводить из себя. Теперь Адриен, встретившись со мной в коридоре, тут же отводит взгляд. А Лора, похоже, сочла поступок Габриэля суперсексуальным. Меня чуть не стошнило, когда она мне о нем рассказывала.

Реальность же такова: папа разозлился из-за этой истории с башмаками, а когда он зол, то вымещает свой гнев на маме. Потом он оправдывается, перекладывая свою вину на нее, мол, это она довела его до такого состояния, а мама соглашается и прощает его. Иногда даже сама начинает извиняться. Нелепо, правда? Бьет ее он, оскорбляет он, а извиняется она… Я никогда не задумывалась, насколько это странно, пока сейчас это не написала.

Такое мамино поведение напомнило мне солдат из документального фильма, который как-то раз показывали по телеканалу «Арте». Фильм был посвящен психологической травме, которая наблюдалась у возвращавшихся с войны во Вьетнаме. Солдаты свыклись с жестокостью, кровью и смертью, потому что иначе было можно сойти с ума. Домой они приезжали с помутившимся рассудком. Им казалось, будто они до сих пор на войне и в любой момент могут умереть. Насилие и страдание стали для них нормой, засели глубоко внутри.

И тогда я поняла: мама похожа на них. Она приспосабливается к ситуации, чтобы выжить. Мыслить здраво она больше не способна. Каждый раз, когда папа извиняется, она ему верит; каждый раз, когда он обещает, что это было в последний раз, она убеждена, что с этого дня у нее начнется новая жизнь. Мамин мозг перешел в режим выживания, защищая ее: он не дает ей думать о происходящем, поскольку это совершенно невыносимо. Он заставляет ее верить, что ситуация якобы не так уж страшна, и все образуется. Вот почему она не уходит от папы, не ее это вина. Насилие и страх перепрограммируют мозг, и человек страдает от серьезных осложнений, даже когда ужас остается позади. Об этом рассказывали в документальном фильме. Вот почему маме удается убедить себя в правдивости этого нескончаемого круговорота лжи. Порой она даже начинает верить, что Габриэль в конце концов простит ее за необходимость жить с папой.

Абигаэль

Сейчас

В тот день, когда они смотрели дом в Аньер-ле-Коклико, Габриэлю стоило использовать представившуюся возможность открыться Зоэ. Стоило объяснить ей, что при виде деревьев у него всегда возникают мысли о смерти и о бессмысленности нашей хрупкой жизни. Стоило признаться, что временами воспоминания о далеком прошлом поднимаются в нем наподобие затхлой воды в трюме корабля, и он тонет в пучине тоски. Но Габриэль видел, как озарялось спокойное лицо Зоэ, когда она осматривала очередную комнату, читал в выразительном взгляде ее темных глаз мысли о счастливых днях, какие их ждут в этом домике с красными ставнями. И он, давно