Последняя спичка - Мари Варей

Тихие слезы текли по ее щекам.

— Он действительно не контролировал себя… Все произошло так быстро и неожиданно, что он в ужасе прижал руки ко рту, он был ошарашен поболее моего… И тут же бросился извиняться. Он сказал: «О Господи, прости, любовь моя, мне очень жаль. Ты же знаешь, я бы никогда не ударил тебя». Потом он обнял меня и все повторял: «Прости, прости, прости, не знаю, что на меня нашло».

— То есть он ударил вас и сразу после этого сказал, что никогда бы вас не ударил.

Она молчит, уткнувшись взглядом в мокрую салфетку, которую нервно теребит.

Я продолжаю:

— Сделать что-либо, а потом тут же утверждать, что никогда бы этого не сделал. Разве здесь нет противоречия?

Уловив абсурдность его извинений, она беспомощно разводит руками, однако, смущаясь своего несколько сбивчивого рассказала, пытается оправдать действия партнера тем, что в этом была ее вина: он, уставший, просил ее прекратить, а она орала во все горло, к тому же испортила его работу… Поэтому да, она действительно считает, что он никогда бы ее не ударил, пусть и сделал именно это. Вдобавок ко всему она чувствует себя виновной в его срыве, ведь она не остановилась, когда он ее попросил, и разозлила его до такой степени.

Я понимающе киваю.

— Думаете, если бы вы не опрокинули ведро с краской, он бы вас не ударил?

— Уверена в этом.

— А в других случаях? Вы опрокидывали ведро с краской перед тем, как попасть в больницу со сломанным ребром?

— Разумеется, нет.

— И тем не менее вы считаете, что ударить вас было справедливой реакцией на перевернутое ведро?

Похоже, к ней возвращается самообладание. Она очень бледна, но плакать перестала.

— Это была всего лишь пощечина, не кулаком же он меня ударил, не избил же! Одна пощечина, один раз — такое случается…

— К сожалению, это не просто одна пощечина, один раз, как вы говорите. Это запуск целого механизма.

— Тогда я довела его до предела…

— Время от времени каждый чувствует себя на пределе. А как ведете себя вы, когда ваши нервы на пределе?

— Я… Когда как, чаще всего сдерживаюсь, но, если сильно разозлюсь, могу и взорваться, нагрубить или накричать.

— Стало быть, вы никогда не били того, кто вас разозлил?

— Нет… Желание, может, иногда и возникает, но желание и приведение его в исполнение — не одно и то же, я не такая. Я выросла в дружной семье, меня учили улаживать конфликты словом, спокойно, не прибегая к агрессии. А ему с семьей не повезло.

Я задумчиво киваю. Ко мне в кабинет приходят только те, кому плохо, у многих из них было трудное детство, многие перенесли какую-либо травму, столкнулись с горем, болезнью… И вот что я понял: рано или поздно страдает каждый, это неизбежно. Психические потрясения — часть нашей жизни, но травма не может быть оправданием скверному поведению.

Я продолжаю еще мягче:

— Теперь, с учетом прошедшего времени и количества этих случаев, не думаете ли вы, что когда-нибудь он все равно бы вас ударил? Что сегодня вы были бы ровно в такой же ситуации, даже если бы тогда в нужный момент перестали бы петь?

— Не знаю…

— Не думаете ли вы, что живи с ним любая другая женщина, она бы тоже его в конце концов, выражаясь вашими словами, «довела до предела» и однажды получила бы от него пощечину?

Выдержав паузу, она нехотя признает:

— Возможно…

— Следовательно, такое могло произойти когда угодно, с кем угодно, и это доказывает, что его агрессия не связана именно с вами, ведь так?

Наполовину убежденная, она медленно кивает головой.

— Когда чуть раньше я вас спросил, принимаетесь ли вы бить людей, если они доводят вас до предела, вы сказали: «Я не такая». Что вы подразумевали под «не такая»?

— Ну, я хотела сказать, что не проявляю агрессию по отношению к другому человеку.

— Значит, ваш супруг агрессию проявляет?

Она машинально начинает крутить кольцо на безымянном пальце. Интересно, она трогает его, стараясь напомнить себе, что должна оставаться преданной своему мужу, или в глубине души желает сорвать кольцо с пальца и разорвать цепи, которые оно олицетворяет?

— В некоторых случаях — да.

— И в тех случаях, когда он проявляет агрессию, кто становится жертвой этой самой агрессии?

Ее глаза вновь начинают блестеть, одна слезинка, смешавшись с тушью, скатывается по щеке.

— Я…

Протягиваю ей коробку салфеток. Когда пациент плачет, и эмоции выходят наружу, это всегда хорошо: значит, между нами разрушается барьер, возникает доверие.

— Возьмите салфетку, мадам Буажоли, не стоит стесняться слез…

Она то и дело вытирает глаза, но слезы продолжают литься.

— Вы же понимаете, что это означает, правда?

— Да…

Она крепко обхватывает себя руками, будто стараясь не упасть.

— Произнесите это вслух, пожалуйста.

— Это означает, что вы правы… я… если я жертва его агрессии, то я жертва… домашнего насилия.

Абигаэль

Сейчас

Дом Алины и Жан-Батиста Паскье в Ольне-ле-Роз располагался идеально: в пятнадцати минутах ходьбы от клиники, где Жан-Батист спасал детей, и в восьми минутах — от электрички до Северного вокзала Парижа, куда Алина каждое утро отправлялась бороться с перхотью у французов. Как она и спланировала в детстве, у семьи была веранда с видом на сад (клочок зеленого газона с яблоней, барбекю и качелями), а прямо за садом начинался «лесок». Словом «лесок» Паскье называли несколько гектаров топкого, непригодного для строительства участка, поросшего соснами, буками и болотными дубами, который служил границей между Ольне-ле-Роз и столь же симпатичным, пусть и менее шикарным, Аньер-ле-Коклико. Это была полоска дикого заросшего леса с вечно сырыми необустроенными тропинками, зажатая между двумя пригородными населенными пунктами с частной застройкой, на севере лес упирался в скоростную трассу, на юге — в окружную автомагистраль; чтобы защитить эти жалкие остатки растительности, их включили в перечень объектов охраны окружающей среды.

Приняв приглашение Алины, Зоэ и Габриэль в назначенный день спустились в метро, потом пересели в электричку и приехали на обед в Ольне-ле-Роз. По такому случаю Габриэль надел рубашку и взял с собой бутылку бургундского. Зоэ, посоветовавшись с моим братом, купила для своей крестницы Сикстины, старшей дочери Алины и Жан-Батиста, которая обожала рисовать, альбом для акварели фирмы Canson, коробку красок и пастель.

Дверь им открыл Жан-Батист. С радушной улыбкой он крепко пожал руку Габриэлю и поблагодарил за вино.

— Алина в саду, а дети в своей комнате, — объявил он. — Я скоро к вам присоединюсь, только