Последняя спичка - Мари Варей

ничего общего, и совместное времяпрепровождение больше не входило в их приоритеты. Вдобавок ко всему, Зоэ прекратила названивать сестре, которая все реже брала трубку, и перестала приглашать ее где-нибудь перекусить, ведь Алина либо опаздывала на такие встречи, либо вовсе отменяла их в последнюю минуту из-за своего плотного графика. Зоэ расстраивалась, но навязываться не желала.

Поскольку Алина не звонила сестре и не была в курсе ее жизни, она узнала все новости разом от их сильно обеспокоенной матери: узнала о том, что Зоэ встречалась с художником (уже плохое начало), который старше ее на шесть лет (разница более двух лет — это перебор, что там за извращенец?!), что через четыре месяца их отношений она забеременела, первой реакцией отца ребенка было посоветовать ей сделать аборт, а потом он и вовсе на какое-то время сбежал. Алина, конечно, была уже не в том возрасте, чтобы подкладывать тухлые яйца в сумки обидчикам своей младшей сестры, но рассказ матери вновь пробудил в ней инстинкт защитника. Четырежды мать, она любила повторять направо и налево, что решение зачать ребенка — самое важное в жизни. А родить ребенка от плохого парня значит безнадежно испортить жизнь и себе, и всем своим родственникам.

Под нажимом матери, пребывавшей в шоке от того, что сделал Габриэль, узнав о беременности Зоэ, Алина заставила себя взять телефон, позвонить младшей сестре и найти возможность вставить в разговор, длившийся менее восьми минут, следующие фразы: «Совершенно неразумно было связать свою жизнь с человеком, которого знаешь всего несколько месяцев», «А ты знала, что в Голландии можно сделать аборт вплоть до шестого месяца беременности?», «Еще не поздно сказать ему, что случился выкидыш, порвать с ним и родить ребенка втайне от него!»

Разочарованная и расстроенная Зоэ бросила трубку. Неделю спустя сестра перезвонила с извинениями. Зоэ ее простила — она всегда прощала без раздумий всех, кого любила. Желая загладить свою вину, Алина пригласила Зоэ с Габриэлем в Ольне-ле-Роз на воскресный обед. Они устроят барбекю, а Жан-Батист приготовит свой знаменитый салат из макарон. Зоэ очень давно не виделась со своими племянниками, а ведь Сикстина как-никак ее крестница. Вот так, одним солнечным воскресным днем, когда Зоэ была уже на седьмом месяце беременности, судьба столкнула Габриэля и Алину лоб в лоб.

Из дневника Абигаэль

1994 год

Должно быть, уже год, как я ничего не писала в своей тетрадке, но то, что произошло сегодня, рассказать нужно. Утром я увидела у Габриэля на руке синяк. Фиолетовое пятно, переходящее ближе к рукаву футболки в черный цвет. Я спросила, каким образом он его заполучил. Он сказал, что подрался с какими-то парнями в баре. Не поделили игровой автомат. В глаза он мне не смотрел, как всегда, когда врал.

Вчера за ужином папа с мамой поссорились из-за сыра: дома закончился рокфор. Поэтому вечер я провела в бойлерной, перечитывая «Анну Каренину» при свете налобного фонарика, который Габриэль получил в подарок на Рождество, на голове у меня были наушники от его плеера, и я снова и снова слушала Smells Like Teen Spirit «Нирваны».

Сегодня утром в доме стояла тишина. Папа рано ушел на работу. После ссор с мамой он старается не пересекаться с нами. Думаю, ему стыдно. Габриэль ел свои шоколадные хлопья Chocapic. Мама, вся бледная, с красными глазами, смотрела в окно, куда-то вдаль. Ее тело оставалось здесь, а сама она была не с нами. Иногда мамина душа, как мне кажется, куда-то улетает, оставляя телу одному разбираться с тем, что может ее погубить.

Мама сидела за столом, но ничего не ела. Даже свой обычный кофе с молоком не пила. Она сжимала одну руку другой так сильно, как если бы держалась за кого-то, чтобы не упасть. И постоянно вздрагивала. Время от времени ее взгляд падал на синяк Габриэля, каждый раз она удивлялась, будто впервые видела его ушиб, и тут же отводила глаза в сторону. Габриэль встал из-за стола, открыл посудомоечную машину.

— Тебе нужно надеть кофту, — прошептала мама.

Она сказала это настолько тихо, что я даже не была уверена, правильно ли расслышала ее слова. Мой брат замер. Все еще держа тарелку в руке, он очень медленно повернулся:

— Что ты сказала?

Маму трясло. На улице светило яркое солнце, на часах было 8:23. Я посмотрела на термометр, висящий за окном над раковиной: он показывал двадцать шесть градусов.

— Тебе нужно надеть кофту, — повторила она сдавленным голосом. — Ты не можешь идти в школу вот так, тебя начнут расспрашивать.

Так и казалось, что от отчаяния она сейчас растает прямо здесь и превратится в лужицу соленых слез на кафельном полу кухни. Папа лишил ее всего. У нее нет друзей, нет родственников, кроме нас, даже тетя Полина и та сдалась: мы уже больше года ее не видели. Ни работы, ни денег, ни надежды. Все, что у мамы есть, — это лотерейные билеты в ящике комода и всевозможные тональные кремы в ванной комнате, чтобы закрашивать синяки.

Мне больно осознавать, что с каждым днем ее все больше засасывает в эту никчемную жизнь, как в болотную трясину. Больно осознавать, что мало-помалу она свыклась с таким существованием и в конце концов забыла важную вещь: жизнь одна, и прожить ее она должна была по-другому. Больно осознавать, но из всех возможностей, предлагаемых нам этим миром, из всего, что можно испытать и прожить за время, отведенное нам в истории вселенной, у нее не будет ничего, кроме жалкой жизни рабыни в свободной стране.

Габриэль, замерев с тарелкой в руке, по-прежнему молчал, поэтому мама тихим голосом продолжила:

— Не надо было тебе вмешиваться… Знаешь, брак — штука сложная… Ты слишком молод, чтобы понять… Лучше тебе не вмешиваться.

Я этого не знала, но оказывается, по лицу человека можно увидеть, что его сердце разрывается на куски. У Габриэля светлые, ясные, словно открытые небесам глаза. И в них я вижу все его эмоции, будто рыбок через стекло аквариума. Это мой брат, и, когда что-то чувствует он, я чувствую то же самое, как если бы все происходило со мной.

Он сказал:

— Слишком жарко, может, мне лучше вообще не ходить в школу?

Габриэль произнес это с вопросительной интонацией. И в его вопросе звучала надежда. Надежда на то, что она отругает его за безумную идею отлынивать от школы, как в детстве, что интересы сына она поставит выше интересов его папы.

Но она сказала:

— Хорошо.

И вдруг расслабилась. Ей стало легче. Проблема решилась. Габриэль