Последняя спичка - Мари Варей

Из дневника Абигаэль

1991 год

Когда мне было пять лет, я спросила Габриэля:

— Что такое оплеуха?

Он спросил меня в ответ:

— Почему ты спрашиваешь?

Я сказала:

— Потому что папа все время спрашивает маму, не хочет ли она получить оплеуху, и мне страшно, когда он так говорит.

Габриэль засмеялся и сказал:

— Да нет, не надо бояться, дать оплеуху — значит хорошенько приласкать. Смотри, например, вот так.

И он крепко-крепко обнял меня со словами:

— Иди ко мне, дурашка, ты же знаешь, что я всегда буду рядом и защищу тебя.

Он погладил меня по голове и добавил:

— Теперь же ты не будешь бояться, когда папа так говорит, обещаешь?

Я пообещала.

Когда мой старший брат рядом, я никогда ничего не боюсь.

Абигаэль

Сейчас

Простите за лихорадочные размышления, лирические отступления и подробности моей частной жизни, которые я вывалила на вас. Не знаю, что со мной вчера произошло. Или это было позавчера? Наверное, какое-нибудь дурацкое пищевое отравление. Во всяком случае, сегодня я чувствую себя гораздо лучше и снова могу себя контролировать. Словом, возвращаюсь к истории, которая вас интересует, и теперь буду рассказывать ее без всякого сумбура.

Итак, в тот день, когда Габриэль приехал ко мне, узнав о беременности Зоэ, он, невзирая на свое смятение, в подробностях пересказал их разговор. Он чувствовал себя преданным, но не Зоэ — в ее искренности он не усомнился ни на мгновение, — а самим собой. Как он мог пойти на такой риск? Габриэль метался, я же не произносила ни слова. Кстати, я тут подумала: если его речи всегда будут натыкаться на мое молчание, может, он поймет в конце концов, что меня тяготит его присутствие, и станет реже приезжать? Однако мое молчание, похоже, его больше не шокировало, а, наоборот, вполне устраивало. Обычно он ни с кем помногу не говорил, а мне открывался, как священнику, дремлющему за своей ширмой и связанному тайной исповеди.

Пока Габриэль был у меня, он написал Зоэ длинное электронное письмо, будто стремясь продемонстрировать мне добрую волю по отношению к ней. Он извинялся за свою реакцию, ведь Зоэ, разумеется, ни в чем не виновата… и все такое. Его не радовало ее желание оставить ребенка, но он с уважением примет ее выбор. Со своей стороны, он требовал сохранить его имя в тайне от ребенка. Он просил прикинуть сумму, необходимую для того, чтобы поставить малыша на ноги, и он переведет деньги. А потом придется прекратить все контакты, поскольку ситуация не позволяет им оставаться друзьями.

На следующий день после этого мейла, который выжег сердце Зоэ дотла, она обнаружила в почтовом ящике привычную холщовую сумку «Монопри» с ее любимым, аккуратно сложенным, свитером, зубной щеткой и флакончиком духов, заботливо обернутым в тонкую упаковочную бумагу для лучшей сохранности. Эта маленькая деталь ее особенно потрясла. В последнюю минуту Габриэль положил в сумку открытку с репродукцией знаменитой фотографии Дуано «Поцелуй у мэрии», купленную на память о выставке, на которую они ходили вместе. Зоэ, разумеется, восприняла это как демонстрацию окончательного разрыва. Не сдерживая слез, она сунула открытку в ящик прикроватной тумбочки. Габриэль никогда не объяснялся ей в любви. Тем не менее она все думала о знаках внимания, какие он ежедневно ей оказывал. Однажды она призналась, что ненавидит начинать день без своего любимого чая, и уже назавтра он купил его, а когда им хотелось посмотреть какой-нибудь фильм, он всегда оставлял право выбора за ней. Он по-настоящему ее слушал, готовил еду для нее (до встречи с ним рацион Зоэ состоял в основном из чипсов со вкусом барбекю, помидорок черри и сосисок с кетчупом). Он делал для нее кучу вещей: прикручивал задвижку на двери ванной, звонил провайдеру, когда у нее возникали проблемы с интернетом, ходил в магазин за продуктами и разогревал ей суп, когда она не могла подняться с кровати из-за гриппа.

В свое время она решила фокусироваться на этих знаках внимания и не замечать остального: внезапно обрываемых им переписок, долгих периодов молчания без объяснения причин, отказа принять ключи от ее квартиры, когда она преподнесла их ему в День святого Валентина, транквилизаторы в выдвижном ящичке в ванной, дистанцию, которую он выдерживал, если она пыталась сильнее сблизиться с ним.

Когда на первом приеме врач, благодушно улыбаясь, спросил Зоэ: «А папу ждать не будем?», она расплакалась. Обещания ее воодушевленных радостной новостью родителей максимально ей помогать, ежедневные звонки ее друга Софьяна, который вызвался стать крестным малыша, не заполняли пустоту, образовавшуюся в ее сердце из-за ухода Габриэля. Зоэ не с кем было разделить счастливые моменты беременности — не о том она мечтала. Она чувствовала свою вину из-за переполнявшего ее огромного горя, которое, как она считала, сочилось из каждой клеточки ее тела и прямиком попадало в околоплодные воды. Однако ребенок был абсолютно здоров, живот Зоэ продолжал округляться, и это служило доказательством, что разбитое сердце не мешает естественному течению жизни.

Через две недели, тяжело переживая разрыв с моим братом, Зоэ отправила ему эсэмэску, поинтересовавшись, как у него дела. Они обменялись несколькими сообщениями, а когда она написала, что не может его забыть, Габриэль перестал отвечать. Зоэ проплакала всю ночь. Два месяца она не предпринимала попыток снова связаться с ним и сделала это, только когда узнала пол ребенка. «Возможно, тебе плевать, но это девочка», — написала она. Ответа Зоэ не ждала. Она лишь хотела, чтобы он знал: где-то в этом мире скоро появится на свет маленькая девочка, чьим отцом будет он.

В тот же вечер Габриэль позвонил в дверь Зоэ. На улице дождь лил как из ведра, а он был без пальто. С его темных растрепанных волос стекала вода. Он похудел, выглядел несчастным. Зоэ появилась на пороге с грязной головой и в огромной, размера XXL, толстовке с логотипом нью-йоркского марафона, на котором шпиль Эмпайр-стейт-билдинга венчало пятно от кетчупа. Она бы скорее умерла, чем побежала марафон, но из этой кофты, забытой у нее дома Габриэлем, она не вылезала и не стирала ее. Он тут же взял ее лицо в ладони и поцеловал так, будто дверь ему отворила Шэрон Стоун, будто этот поцелуй был последним перед надвигающимся концом света. Зоэ чувствовала, как ее толстовка намокает от его одежды, чувствовала руки Габриэля в своих волосах, его горячие губы на своих губах, щеках, на лбу. Взорвись в тот момент дом напротив, ни