Последняя спичка - Мари Варей

Ей трудно решиться рассказать. Что-то внутри нее еще отказывается принять реальность, но тут ее плечи поникают.

— Д-думаю, он… взял меня за шею и… ударил лицом о кухонный шкафчик. Я… я точно не помню.

— Что послужило причиной его поступка?

— Это я… Это я виновата в нашей ссоре… Он сейчас много работает, а я попросила его изменить свои планы на день, потому что напутала со временем и не могла принять сантехника, как планировалось.

— Но ошибиться может каждый, разве не так?

Закусив губу, она крутит и крутит кольцо на безымянном пальце.

— Он говорит, что не обязан страдать из-за моей тупости, и я это понимаю. Мне следует быть более собранной.

Она злится, но явно не на него. В ее голосе слышится недовольство самой собой.

— Не перебор ли считать себя тупицей из-за одной-единственной оплошности?

— Оплошности я допускаю часто. Не умею толком концентрироваться, вот он и бесится, что вполне нормально. Не специально, но я довожу его, хотя знаю, он вспыльчивый и может выйти из себя… Полагаю, для вас этого достаточно, чтобы счесть меня женщиной, которую бьют дома, но все не так просто. У меня тоже есть недостатки.

— Всегда все непросто, как вы говорите. И я предпочитаю термин «жертва домашнего насилия».

— Это то же самое.

— А что конкретно вы понимаете под определением «женщина, которую бьют дома»?

Пациентка пожимает плечами, глядя в никуда. Она напряжена, все еще обороняется, готова сорваться и убежать. Видно, что ее разум по-прежнему отрицает опасность, наличие врага в ее собственном доме.

— Слабая, покорная, позволяющая себя бить, не давая отпора.

Я знаю, что должен дать ей выговориться, стараясь максимально не перебивать, но мне неспокойно. Ситуация ухудшается. За несколько недель, прошедших с того сломанного ребра, границы дозволенного для него, похоже, расширились, и она это приняла. Теперь она ошиблась в своем расписании, и он ударил ее головой о шкаф. А она считает это практически нормальным. Я складываю руки на животе, делаю вид, что размышляю над сказанным ею, сам же тем временем формулирую вопрос.

— Если на улице незнакомый тип нападет на женщину, станет ее избивать и она не даст никакого отпора, назовете ли вы жертву слабой и покорной?

— Разумеется, нет. Если нападет незнакомый тип на улице, жертва будет в шоке, это очень травмирующий момент.

— Мадам Буажоли, когда жестокость исходит от партнера, который вроде как любит вас и желает добра, когда все это случается дома — в том месте, где вы, по сути, должны чувствовать себя в безопасности, не думаете ли вы, что находитесь в куда большем шоке, больше травмированы и реагировать на агрессию вам гораздо сложнее?

Пациентка не отвечает, и каждая такая пауза — брешь в ее отрицании, которую мне нужно увеличить, пока она снова не закрылась. У меня нет шести месяцев на то, чтобы разрушить ее иллюзии и восстановить ее уверенность в себе, которую за несколько лет истребил ее партнер. Последние два случая насилия произошли один за другим и явно оказались страшнее предыдущих. Судя по тому, что я читал, это плохой знак, и ситуация может обостриться очень быстро.

Она шепчет:

— Это из-за его детства… Я же вам уже говорила.

— Но разве вы несете ответственность за поведение его отца?

— Естественно, нет, — отрезала она.

— Тогда почему вы считаете нормальным страдать от последствий этого? Вплоть до больницы?

Раскрасневшись от нахлынувших эмоций, она выпрямляется в кресле.

— Потому что я не могу разрушить семью, которую мы построили вместе, это будет ужасно для всех! Больница — это исключение… несчастный случай. Знаете, возможно, это послужит для него стимулом измениться. Он пообещал мне, что подобное не повторится больше никогда.

— Однако этим утром, несмотря на обещания, всего через несколько недель после вашего возвращения из больницы, он ударил вас головой о дверцу шкафа.

Молчит. Злится на меня, я это чувствую, ведь она пришла не для того, чтобы я подрывал иллюзии, которые она выстраивала годами, пытаясь привыкнуть к своей жизни. Она пришла сюда, чтобы ее успокоили, а не нападали на нее, и я рискую настроить ее против себя, навязывая свое мнение.

— Ваш партнер — взрослый человек. А взрослые сами отвечают за свои поступки, ведь так?

— Чтобы измениться, нужно время, особенно когда у тебя было такое трудное детство. Вы психиатр и должны это понимать.

— Он посещает кого-нибудь? Наблюдается у какого-либо специалиста? Ходит к психологу? К психиатру, с которым может поговорить о своем детстве? Он состоит в какой-либо ассоциации? Посещает групповую терапию для агрессивных мужчин?

Она бросает на меня измученный, почти умоляющий взгляд. Мне жаль ее, но я должен помочь ей понять, что ее жизнь в опасности.

— Однажды я заикнулась о семейной терапии, но он не очень-то хорошо относится к психиатрам… не любит говорить о детстве, считает, что эти вещи касаются только его.

— Касается это только его, но в больнице оказываетесь вы. Человеку редко удается самому, без помощи специалиста, избавиться от психологических травм, разрушить свое представление о моделях поведения, сложившееся в детстве.

— Но он обещает искренне, я это знаю.

Я спокойным тоном рассказываю ей то, о чем узнал из прочитанного за последнее время: большинство мужчин, применяющих насилие к своим женам, потом извиняются, плачут, обещают, что это никогда не повторится, и уже через неделю принимаются за старое. Раскаяние, даже искреннее, не имеет ничего общего с желанием поступить ответственно и предпринять конкретные меры, чтобы научиться сдерживать свою агрессию и защитить тех, кто становится ее жертвами. Однажды возникшее в семье насилие с годами только усугубляется. Эпизоды агрессии случаются все чаще и становятся все более жестокими. Это статистический факт. И даже если ее ситуация — исключение, то лишь подтверждающее правило: ожидая, когда партнер изменится, она подвергает свою жизнь опасности. Никто не заслуживает такого отношения к себе.

— Но вы не понимаете, — раздражается она, — в остальное время, если исключить эти эпизоды, он внимательный, веселый, он поддерживает меня… Мы… мы счастливы вместе, может быть, даже более счастливы, чем большинство окружающих нас семей.

— Вы понимаете, что в тот день, когда он сломал вам ребро, вы могли удариться виском об угол столешницы?

— Но он не хотел рисковать…

— Рисковать чем?

— Моим… моим здоровьем.

— Полагаю, он вас толкнул, и вы упали. И каким же образом он мог контролировать ваше падение? А ударьтесь вы тогда головой, то, учитывая силу, с какой он вас толкнул, и последствия для вашего здоровья, вы могли умереть, ведь так?

— Но этого же не произошло!

— А если в следующий