Последняя спичка - Мари Варей

— Следующего раза не будет!

— А как же дверца шкафа сегодня утром? После вашего возвращения из больницы следующий раз уже произошел!

Я удивляюсь собственной ярости. Слишком уж близко к сердцу я принимаю ее случай. Она выглядит как попавшая в силок птица. Внезапно она встает, и я понимаю, что зашел слишком далеко, загнал ее в угол. У нее дрожат губы.

— Это… это… простите, я… я должна идти за дочкой. Мне надо идти.

В ее голосе и хаотичных движениях читается отчаянная паника. Я быстро встаю и пытаюсь ее утешить. Теперь она плачет. Я зашел слишком далеко.

— Послушайте, мне очень жаль, я не должен был… Присядьте на минутку, просто чтобы немного успокоиться.

Желая ее приободрить, я говорю, что все образуется, мы найдем решение, что она не одна, но она качает головой. Ей легче меня обвинить в своих страданиях, чем признать, что она связала свою жизнь с дурным человеком.

— Позвольте мне пройти! — шепчет она.

Не в силах перечить, я подчиняюсь и освобождаю путь к двери.

— Мой телефонный номер у вас есть. Звоните в любое время, правда. Я отвечу. Договорились? Мадам Буажоли? Мадам Буажоли!

Слишком поздно, она уже ушла.

Я полный кретин. Она не вернется.

Абигаэль

Сейчас

Габриэль, узнав о беременности Зоэ, приехал ко мне. Я его не ждала, ведь была не суббота. Такие вещи меня пугают. В своем состоянии я сюрпризов не люблю. Но он явно об этом не задумался, запрыгнул в машину и помчался в Женевиньи, не удосужившись меня предупредить.

Он ходил взад-вперед и бесконечно повторял: «Я же обещал, я не хотел нарушать наш уговор». Дрожащими руками он хватался за голову. Таким взволнованным я не видела его много лет с того самого момента, когда после похорон он решил уйти из дома, побросав в рюкзак все, что попалось ему под руку без разбора.

Его обуревал страх. Он терял над собой контроль. Я видела, как одна за другой на него накатывали разные эмоции, как он старался не дать гневу, подозрительности, непониманию, отчаянию, безысходности завладеть им. Они обдавали меня холодом, точно резкие порывы ветра, что предшествуют урагану. Из-за всего этого у меня закружилась голова. Габриэль совершенно не выносил подобных всплесков внутреннего беспокойства. Он либо начинал рисовать и таким образом высвобождал свои тревоги, либо отправлялся на многокилометровую пробежку в надежде оторваться от мрачных мыслей, либо подавлял их, но тогда они травили его изнутри.

Я молча наблюдала за ним, опасаясь, как бы из его смятения не возник страшный спутник нашего детства — жестокость, что текла в жилах нашего отца и с годами превратила маму, мою фею, в безвольное существо, застрявшее в отрицании и ложных надеждах, как чайка — в нефтяном пятне на море.

А потом были похороны.

Не хочу я сегодня думать о похоронах.

Не хочу думать о маме. Стоп.

Мне плохо. Кажется, меня накачали лекарствами. Другого объяснения не нахожу. В последнее время я иногда будто где-то не здесь. Может быть, сестра Мари-Клотильда вовсе не такая милая, какой кажется. Что я ела сегодня утром? Куда она могла подсыпать лекарство? Не могу вспомнить свой последний прием пищи. Странно. Монастырская еда, конечно, далека от высокой кухни, но не настолько отвратительна, чтобы у меня от завтрака развилась посттравматическая амнезия. Уж не сумасшедшая ли я? Нет. Прочь такие мысли. В голове все путается. Из-за чего я вообще оказалась здесь? Сделала нечто плохое? Совершила преступление? Лгать мне доводилось, что правда, то правда, но неужели моя ложь кому-то навредила?

Твоя ложь привела к чьей-то смерти. Ты прекрасно это знаешь.

Нет. Нет. Нет.

Я всего лишь несчастная женщина, по ошибке заточенная в монастыре, которую без ее ведома накачивают лекарствами, это же очевидно. Не уверена, что смогу воссоздать у себя в голове события тех времен. Моя жизнь теперь похожа на сыр грюйер — сплошь какие-то непонятные дыры в памяти. Когнитивные нарушения усугубляются с каждым днем, но я знаю, что они начались с похорон. Вернее, с нескольких предшествующих им дней. Мне никогда не удавалось их вспомнить. Интересно почему? На мгновение я вернулась в свои двенадцать с половиной лет и оказалась в бойлерной. Все такое явное, отчетливое, будто я смотрю фильм. Напротив меня на стене висит приклеенный скотчем мой портрет, нарисованный Габриэлем: я на нем с крыльями, на плече у меня сидит колибри. Этот портрет мне очень нравился. Я сжимаю в руке коробок спичек и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не зажечь одну из них, а так хочется полюбоваться трепещущим в темноте хрупким огоньком, маленьким и озорным, как у свечки на торте в день рождения. Когда я держала в руках частичку такой красоты, я словно оказывалась под гипнозом: забывала о криках снаружи, о мамином плаче, обо всех реальностях этого мира. Я видела только свет.

У меня до сих пор где-то хранится коробок спичек на всякий случай. Я спрятала его, чтобы сестры не отобрали. На нем нарисовано красное солнце. Где же этот коробок? Габриэль отдал мне его в день похорон. Внутри осталась лишь одна спичка. Я берегу ее, не зажигаю. Я не совершу ошибку, потратив ее впустую, как героиня сказки Андерсена «Девочка со спичками», которую мне читала мама. Да и что могут сделать несколько скоротечных секунд света с вселенским мраком?

Однако все это не объясняет, что же произошло перед похоронами. В бойлерной я слушала музыку, свою любимую песню. Я это знаю точно, хотя и не могу вспомнить ни ее мелодию, ни название, ни исполнителя. Мелодия резко оборвалась. В плеере Габриэля сели батарейки.

А что потом?

Ничего.

Я будто очнулась после трехдневного общего наркоза. Безумие какое-то. Должна же я помнить свою любимую песню.

В учебнике по физике для старших классов, который я брала почитать у брата, было написано: «Черная дыра — это космический объект, чье гравитационное поле настолько сильно, что его не в состоянии преодолеть ни частицы какой бы ни было материи, ни свет».

Может быть, кусок моей жизни от момента, когда в плеере сели батарейки, и до моего появления на кладбище засосало в черную дыру в прямом, астрофизическом, смысле? Вот гипотеза, достойная изучения. Из черной дыры, что совершенно логично, не вырваться ничему: ни единому воспоминанию, звуку, слову, запаху или картинке. Абсолютно ничему. Это бы многое объяснило.

Кто же умер тогда? Я думаю о той песне, и у меня в голове все мигает, как светодиодные экраны