Последняя спичка - Мари Варей

— Однажды он убьет тебя.

Потом я приобняла плачущую маму. Глядя в окно поверх ее плеча, я видела, как мой брат выходит из дома и садится на велосипед. Мама твердила, что сожалеет, ведь не дети должны утешать родителей, а родители детей. Она называла себя плохой женой, плохой матерью, говорила, мол, не достойна нас, не знала, что теперь делать. А я отвечала, что не променяла бы ее ни на какую другую маму в целом мире. И это было искренне, пусть в глубине души я и знала, что она должна вытащить нас отсюда, но бездействует.

Мои слова успокоили маму. Потом она поцеловала меня в лоб и предложила заплести косички, как в детстве. Она долго расчесывала мне волосы, пока они полностью не распутались и не встали дыбом из-за статического электричества, образовав потрескивающий нимб над моей головой. Было здорово. Когда мама закончила, ее руки больше не тряслись. Она улыбнулась и громко чмокнула меня в шею, щеки и лоб, как будто мне по-прежнему было три года. Я уже большая, поэтому, смеясь, посопротивлялась лишь для порядка. Но в глубине души мне хотелось, чтобы она продолжала и продолжала, — в такие моменты мы чувствовали себя почти счастливыми.

Потом я залезла на велосипед и вместо школы поехала в сквер. Мой брат сидел у подножья детской горки, привалившись спиной к раскаленному на солнце металлу. Рюкзак Габриэля стоял на земле открытым, а сам он что-то рисовал в рабочей тетради по математике поверх уравнений второй степени.

— Привет, — сказала я, бросая велосипед на песок.

Он не ответил.

— Не хочешь нарисовать мой портрет?

Брат вскинул брови.

— Зачем?

— Хочу портрет, на котором я была бы красивее, чем на самом деле.

На это он промолчал, но открыл блокнот и начал рисовать. Поскольку заняться мне было пока нечем, я решала уравнения в тетради брата, которая упала на землю. То и дело он поднимал голову, сверяясь с оригиналом, и снова возвращался к листку. У Габриэля был тот самый взгляд, какой появляется всякий раз, когда он рисует: складывается ощущение, будто он видит людей и предметы насквозь. Особенность Габриэля как художника — умение рисовать незримое. Он этого не осознает, но его руки знают то, что неведомо мозгу.

Закончив, Габриэль протянул мне рисунок. На нем он изобразил меня сказочной королевой, наполовину девочкой, наполовину птицей. Крылья укрывали мне плечи наподобие плаща. Даже простым карандашом на бумаге брату удалось передать, что глаза у меня разного цвета. Я попросила его сделать мой портрет, потому что знаю: только за рисованием он способен успокоиться. Но такого результата я не ожидала. Этот набросок был великолепен, пусть я и выглядела на нем грустной. А еще у меня на плече сидела маленькая птичка — колибри с длинным клювом. Я склоняла к ней голову, будто в этот момент она доверяла мне какую-то тайну. Как бы мне хотелось, чтобы у меня на плече всегда сидела подружка-птичка. Я с легкостью за двадцать минут делаю все домашние задания из учебной программы старшеклассников, но никогда не смогла бы передать рисунками то, что удается выразить Габриэлю.

— Ты мог бы стать художником.

Он рассмеялся, будто я пошутила, и закурил сигарету. Потом он выпустил изо рта дым и сказал:

— Знаешь, а ведь мы на самом деле могли бы туда поехать.

— Куда?

— В Канаду. Через год мне будет шестнадцать, я смогу там работать официантом в ресторанах. А ты будешь ходить в школу. С твоим умом тебе впору рассчитывать на стипендию, подыщем специализированную школу для таких гениев, как ты, и ты получишь отличное образование…

— У нас нет денег.

— Мадам Мишле постоянно рассказывает о десяти тысячах франков наличными, которые прячет у себя дома под матрасом в гостевой комнате.

Я расхохоталась.

— Не можем же мы обворовать бедняжку мадам Мишле!

Он встал, глаза его блестели. И тогда я поняла, что он не шутит, а еще что он действительно больше не может жить с нашими родителями.

— Мы оставим ей записку, в которой пообещаем все вернуть позже, когда ты устроишься на работу в NASA. Она тебя обожает, она поймет.

Теперь, выписывая ногой круги на песке, я принялась думать о Канаде, о северном сиянии, о кленовом сиропе, о медведях и северных оленях в лесах, где растут деревья с красными листьями, которые особенно красивы осенью. О глубоком белом-белом снеге, укрывающем зимой абсолютно все. Больше не нужно будет прятаться в бойлерной, не нужно будет лгать. Я подумала о том, сколько нового я смогу для себя открыть, сколько книг прочесть, о скольких странах узнать, со сколькими людьми познакомиться в школе, где все такие, как я, и где я не буду слыть чудачкой. Я подумала о NASA, может, я и впрямь стану первой женщиной, побывавшей на Луне, или изобретателем, ученым, или даже президентом… Тут я вспомнила о прическе, которую сделала мне мама, провела рукой по голове — по косичкам, по пробору между ними — и сказала в ответ брату:

— Мы не можем бросить здесь маму.

Я подумала, что папу бросать нам тоже нельзя. Но в этом Габриэлю я признаться не могла. Ведь из-за нашего побега папа будет сильно горевать, к тому же, как знать, а вдруг он когда-нибудь изменится. И если он изменится, мы станем нормальной или даже идеальной семьей, как семейка Жизнелюбских, словом, такой, где не чувствуешь себя так, будто вечно идешь по натянутому канату и не знаешь, когда упадешь, где вместе наслаждаются каникулами, барбекю или фильмами по телевизору, не испытывая постоянного страха перед тем, что может произойти дальше.

Габриэль вздохнул, закинул руки за голову и улегся на горку. Он размышлял о том эпизоде с кофтой и синяком на своей руке и, взглянув на небо, тихо-тихо, будто самому себе, сказал:

— Это она бросает нас здесь.

Я не очень сообразила, как можно бросить того, с кем остаешься. Ладно, как говорит доктор Ассан, людей сложнее понять, чем математику, даже мне. И тогда я легонько пихнула Габриэля, чтобы он пододвинулся и дал мне лечь рядом с ним на горку под жарким солнцем. Я положила голову ему на плечо — так мы и лежали, ничего не делая, спокойные, и нам было хорошо. Только мой старший брат и я под солнцем. Даже в паршивом дне всегда есть немного счастья. Из сегодняшних событий я хочу запомнить только это, мамины поцелуи и мой великолепный портрет с