Господа психологи - Соня Дивицкая

как она заворачивает в целлофан ее нового друга. По привычке она сама себя спросила: «Как же так, Нино?» И сама же себе ответила: «А вот так. Все думают, что у меня куча друзей и любовников. На самом деле я очень одинокий человек».

Она расплатилась наличными, чтобы не светить на кассе свою фамилию, ей все время казалось, что сейчас ее кто-то узнает и начнет смеяться: «Нино! Звезда! Секс-бомба! Покупает вибратор! Позор ей! Позор! У нее нет настоящего члена!»

Это была паранойя на нервной, как вы догадались, почве. Продавщицы не узнали Нино. Да, лицо показалось знакомым, и баннер в центре города они тоже видели, а напрягаться, узнавать Нино никто не пытался, все хотели, чтобы эта клиентка быстрее свалила из магазина и не мешала честным женщинам продолжать корпоратив.

– Спасибо за покупку, – процедила бандерша, – приходите еще.

Нино подобрала свои пакеты с ботинками, с вибратором, плюс тряпки и продукты…

Она пыталась захватить удобнее всю эту груду, но вот не вышло… Барахло рассыпалось, и в этот момент Нино рассыпалась тоже. Она заревела и сама не могла объяснить почему. Такие слезы приходят без причины, как неожиданный оргазм.

Бабцы взглянули на нее внимательно, это был профессиональный взгляд, он позволяет отличить нормального клиента от пациента психдиспансера. Профсоюз признал Нино дееспособной, кассирша подрезала сальца и спокойно, с набитым ртом, пригласила ее к столу.

– Угощайтесь.

Бандерша наклонилась за прилавок, там, как и предполагалось, стояла бутылка водки. Нино вытерла слезы и достала из пакета вторую.

В машину она садилась в полночь, пьяная в уматень. Тачка виляла с одной полосы на другую, потому что Нино за рулем танцевала. Окна были закрыты, но музыка орала так громко, что Шнура было слышно на улице. «Ты называешь меня говнюком. Да, я все время бухой»…

Уставшая, но довольная, как говорили классики детской литературы, она вернулась домой. Открыть входную дверь не получилось. Нино прицелилась, но ключик в дырочку не попадал.

Она звонила, не открывали слишком долго, и это раздражало. Нино хотела писать, она могла бы облегчиться тут же, на лужайке, но почему-то вдруг решила, что это не совсем прилично и кто-то обязательно ее узнает. Однако природа взяла свое, Нино присела у крыльца и удивленно посмотрела на звезды. В эту ночь они были необычайно яркими.

Открылась дверь, Нино качнуло, не шутка – целый день на каблуках. Она пыталась рассмотреть, а кто это такой стоит тут на пороге и делает такие противные морды.

Муж фыркнул:

– Опять ты пьяная!

Нино моргнула и с размаху заехала ему в челюсть кулаком.

Муж, конечно, ужасно обиделся, закричал на нее:

– Ты ведешь себя как мужик!

– Ботиночки купила…

Она споткнулась, пролетела вперед головой и четко приземлилась на диванчике в прихожей.

Зона дискомфорта

1. Колючка

Инна очень хотела в тюрьму. В основе романтизма лежала личная причина. Младший брат загремел по сто пятой, сел за убийство, но об этом в своих запросах на учебную практику она не распространялась.

«Студентка, пятый курс пединститута, пишу диплом на тему “Трудные подростки…”». Таких заявок она отправила по разным адресам штук двадцать, ответили из одной-единственной колонии, которая находилась в нашем городе. И пришлось ей пиликать к нам из Томска, а это, между прочим, три дня на поезде.

С нашего вокзала в поселок с детской зоной отправлялся маленький чумазый автобус. Инна спросила, идет ли он до колонии. Кондукторша утвердительно кивнула, оторвала билет, и тут же любопытные бабки спросили у Инны, зачем ей в колонию. Она объяснила:

– Учительница, еду на практику.

– А не боисси? – спросили бабки. – Там же хулиганы?

И сами же прекрасно за нее ответили:

– А че их там бояться? Там они под охраной. Это нам надо бояться, у нас тут ночью нос не высунешь.

Да, так и было. В начале девяностых на вокзале у нас крутилась шпана, так что по вечерам молоденьким девушкам появляться в этом районе настоятельно не рекомендовалось.

Свободных мест в автобусе не было, бабки с узелками и школьники забили весь салон, мужики в ондатровых шапках и женщины в нелепых вязаных беретах держались за поручни. Инна тоже держалась и с нетерпением смотрела на дорогу. Она ждала, когда же появится колокольня.

Старая колокольня – это был главный ориентир. Как часто случается, тюрьму разместили в монастыре. От него осталось несколько построек, часть стены и колокольня. Инна ее увидела, как только проехали речку и свернули в поселок.

Водитель неожиданно затормозил, и весь салон качнуло. На дорогу выскочил матерый кабан, поэтому пришлось остановиться. Пассажиры были страшно рады этой встрече, все полезли к окнам смотреть на кабана. А он минутку постоял, взглянул на водителя и побежал в лесок.

Лес был рядом, воздух в поселке был свежий, сосновый, но от этой свежести становится еще тоскливее, когда посмотришь на серый забор с колючей проволокой. Поздняя осень – не самое лучшее время для экскурсий в тюрьму.

На КПП у Инны проверили документы, перетряхнули сумку, железные двери одна за другой закрылись, холодные стены зажали красавицу в узком проходе, и лязгнул засов. Этот звук за спиной, металлический, впечатляет многих, кто приходит в тюрьму на денек, на часок. Люди знают прекрасно, что вечером будут спать дома, но все равно оглядываются. Неприятно, когда тебя замыкают. Инна не заметила этот засов, нервишки у нее были крепкие, она спешила увидеть тюрьму своими глазами. Ха! Она еще не знала, что останется в зоне на всю жизнь. И даже замуж выйдет за одного заключенного, за Германа, с которым она как раз и встретилась в нашей колонии.

Ее провели к начальнику. Он сидел в мрачном кабинете, обшитом лакированными досками. Черненький, стрижен коротко, глазки бегают, губы нервные… Когда он встал, Инна заметила, что рядом с ней он просто коротышка. «Крошка Цахес, – первое, что пришло ей в голову, – чифирит и ворует по мелочи».

– Ведите в школу, – сказал начальник мальчикам в погонах, – к директору.

И натянул такую значительность на рожу, как будто отдал приказ войскам наступать.

Школа располагалась в серой коробке. Полы блестели, несмотря на дождь, воняло хлоркой, и все люстры качались. Их раскачивал парень в черной робе. Белые шары он доставал деревянной шваброй и гудел на весь коридор:

– Землетрясение! Зем-ле-тря-се-е-е-е-ние!

Из кабинета выглянул мужчина. Брови в кучу, галстук, чубчик… Это и был директор школы. Воротник его джинсовой рубашки был прихвачен медными уголками, так было очень модно на колхозных рынках в начале девяностых. За джинсы