Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

смотрим сюда. – Он опять оборотился к карте и продолжил: – Вот это место называется Амбарчик. А вот здесь утёс, очень удобный. Но это чукочья сторона, и мне высочайше велено их не задирать. Тогда что нам остаётся? Вот эти небольшие островки, называются Пять Пальцев, но их по весне заливает, и маяк там долго не продержится, его снесёт ледоходом. Тогда можно ещё вот здесь попробовать. А возле Амбарчика нельзя!

Адъюнкт усмехнулся. Капитану это очень понравилось, и он сказал:

– Григорий Матвеевич! Дай мне слово, что на том берегу ты ничего ставить не будешь!

Адъюнкт подумал и сказал:

– Даю.

– Кого берёшь с собой?

– Шесть человек брёвна таскать. И Орлова, и Софрона Лукьяновича.

– Что тебе нужно?

– Инструмент, припасы. – Адъюнкт подумал и прибавил: – И ружья!

– Ружья! – без всякой охоты повторил капитан. – Если вас убьют, то ружья им достанутся, а это очень плохо.

Адъюнкт не удержался и сказал:

– Это только вам будет плохо, а нам уже всё равно.

– Ладно, ладно! – сказал капитан. – Оговорился я. Дай бог, чтобы всё было хорошо!

Тут он перекрестился. И адъюнкт, и Шалауров тоже.

– Будут вам ружья, – сказал капитан. – Без ружей как в тайге?! Но это только в первый день по берегу будет тайга, а во второй и в третий – уже только тундра. Ты в тундре бывал?

На что адъюнкт сказал, что он читал про тундру.

– Ну а вот теперь живьём её посмотришь, – сказал капитан и велел скорее собираться. – А то, – сказал, – и вправду скоро Колыма пойдёт, дождёмся!

И кликнул Орлова. Орлов сбегал за Софроном, Софрон привёл работников, Черепухин повёл их в лабаз и выдал всё что надо. А тут пришёл Хрипунов и стал рассказывать, как у него в прошлом году потерялись в сопках трое казаков, их так и не нашли. Ну, вот, недовольно сказал капитан, нашёл, о чём рассказывать. А что, ответил Хрипунов, так позже ведь нашлись, разве не помнишь, Вася, уже на Покров они вернулись, или даже позже, опухшие такие, цинготные…

Ну и так далее. И так прошёл весь день. Домой капитан вернулся только к ужину. И только сел за стол, как Степанида сразу спросила, что это такое с городским, куда он едет.

– А ты только о нём и думаешь! – строго ответил капитан. – Куда велено, туда и едет. Его государыня послала, а я только кормёжку выдал.

– И ружья! – сказала Степанида.

– Да, и ружья! – сказал капитан. – А ты что хотела, чтобы я их без ружей отправил? Так я могу!

Степанида смолчала.

– Вот так-то! – сказал капитан и придвинул тарелку. Но подумал и сначала хлопнул чарку. А потом вторую! И только после взялся есть.

Почти сразу после ужина капитан разделся и лёг спать. А Степанида сидела за столом и гадала на картах. А о чём гадает, не сказала. Капитан лежал, смотрел на Степаниду, смотрел…

И заснул. А когда проснулся, было уже утро, его будил Орлов и говорил, что они уезжают. Капитан вскочил, быстро оделся и вышел во двор. По часам была ещё, конечно, ночь, но по летнему времени было светло. Посреди двора стояли уже нагруженные и запряжённые нарты, а рядом с ними шестеро софроновских мастеровых, все с ружьями, и Черепухин без ружья. Капитан спросил, где остальное начальство. Сейчас подойдут, ответил Черепухин и покосился на съезжую. Там дверь была открыта, но пока что никто из неё не выходил. Капитан стал осматривать нарты. Там кроме провизии было много чего всякого нагружено и аккуратно увязано, так что было даже непонять, что там лежало. Капитану такой порядок понравился, он одобрительно кивнул. Так же и собаки во всех трёх упряжках были крепкие, холёные. И день, похоже, обещал быть ясным. Капитан опять кивнул. Черепухин гордо усмехнулся.

И тут из съезжей вышли адъюнкт и Софрон. Адъюнкт шёл налегке, Софрон нёс крокодиловую сумку. Когда они подошли, капитан спросил, всё ли в порядке, не надо ли чего ещё. Софрон ответил, что не надо, что у них и пилы есть, и топоры, и пешни, и, на всякий случай, подарки для чукоч, а это ведро хлебного вина, и также в достатке бисера, ниток, бус, иголок и другого прочего. И посмотрел на Черепухина. Тот утвердительно кивнул. А плавника, сказал Софрон, там вдоль берега много, они его за день натаскают сколько надо, а за второй день сложат срубы и маяк, и казарму, – и можно будет ехать обратно. И Софрон заулыбался. А адъюнкт тут же прибавил, что маяк они поставят на десять саженей в вышину, ну, или хотя бы на восемь, но не меньше, и тогда, при хорошей погоде, его будет видно вёрст за двадцать.

– А здесь что? – спросил капитан и показал на крокодиловую сумку.

– Инструменты, – ответил адъюнкт. – Журнал наблюдений. Приборы. – И, оглянувшись на своих людей, уже хотел было скомандовать отъезд, но вдруг спохватился и сказал:

– Да, и ещё. У меня там под подушкой лежат два конверта. Один, большой, по-немецки надписанный, это для господина профессора Миллера, а второй, поменьше и без надписи, для господина советника Шумахера. Не перепутаешь?

Капитан в ответ только сердито хмыкнул. Адъюнкт покраснел, улыбнулся, сказал, что он благодарит, сел в нарты, поставил себе на колени крокодиловую сумку и громко скомандовал ехать. Нарты тронулись. За ними тронулись все остальные. Синельников и Гуськов стояли в открытых воротах и держали ружья на караул. Что-то много у всех ружей, подумалось вдруг капитану, нет ли в этом какой-то недоброй приметы? Но тут же поспешно подумал: тьфу-тьфу, не сглазить бы, и даже помахал вслед отъезжающим. Но никто из них не обернулся и не увидел этого.

Когда они совсем уехали, капитан ещё какое-то время постоял посреди двора, а после сказал Черепухину, что тот пока свободен и может идти досыпать, а сам пошёл в съезжую.

Там он первым делом проверил казённый сундук, это у него было в привычке, потом прошёл к дальней двери, толкнул её и вошёл в адъюнктову каморку. Там, из-за малого окна, было довольно сумеречно, на столе лежали книги, записи, стояла недогоревшая плошка, а сбоку стояла лежанка, накрытая шкурами. Капитан поднял подушку. Под ней и действительно лежали два письма, одно надписанное, а второе нет, и оба они, капитан это проверил, были не запечатаны. Но капитан не стал их открывать, а положил обратно, ещё немного постоял и вышел. Было это рано утром восемнадцатого мая. А уже двадцатого…

Но говорить об этом пока рано, потому что восемнадцатый день ещё не кончился, а девятнадцатый ещё даже не начинался, и тянулись эти дни для