Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

капитана невозможно долго. Первым делом, он сам всё время думал о том, что как-то нехорошо всё получилось, не нужно было отпускать адъюнкта после того, что здесь Атч-ытагын наговорил. Потому что чукчам что?! Они народ резкий, чуть что – сразу тебе копьё под рёбра. А на адъюнкте, думал капитан, простая шуба! А надо было дать ему кольчугу, тем более что у Черепухина имеется запас кольчуг, в прошлом году ещё одна добавилась, так получилось…

И капитан мрачнел и думал, что и кольчуга тоже не всегда спасает, а тут уже у кого что на роду написано. Но, тут же успокаивал себя, что такое съездить в устье, особенно почти перед самым ледоходом? Да никакой чукча на такое не решится, так что никто адъюнкту там не встретится! Вот о чём думал тогда капитан, но всё равно был зол и со Степанидой почти совсем не разговаривал. Да он и дома почти не бывал, а всё пропадал в съезжей или на пристани, где софроновы мастеровые продолжали конопатить дупель-шлюпку. Они всё время о чём-то между собой говорили, а когда капитан приходил, замолкали. Его это ещё сильнее злило, но он ничего не говорил, а приходил домой и, тоже молча, ужинал, а после садился играть сам с собой в шахматы. Так он восемнадцатого вечером играл, так и девятнадцатого вечером…

А до двадцатого вечером дело так и не дошло, потому что ещё двадцатого же утром, когда капитан ещё только сел завтракать и первым делом поднял чарку…

Как вдруг в дом вошла Матрёна – красная, запыхавшись, – и, даже не отдышавшись, громко и не своим голосом воскликнула:

– Эстафет! Вестовой из Анадырска!

– Что-что? – переспросила, не поверив, Степанида.

– Эстафет! – повторила Матрёна. – Через Протоку скачет! Сейчас будет здесь!

Ах, ты, едрёна вошь, подумал капитан, встал, сам взял саблю и опоясался, надел шапку и вышел через сени на крыльцо.

Глава 11

Крыльцо в комендантском доме было высокое, с него открывался хороший обзор. Вот только солнце било прямо в глаза. Капитан сложил ладошку козырьком, так ему сразу стало лучше, и он увидел нарты, которые взъехали на бугор и тут же опять съехали с него. Капитан приготовился ждать, а пока что подумал, что про то, что это едет наш, передали хрипуновские казаки, у них же всегда стоит дозор на берегу при входе в протоку, так что хоть какая от них польза! Вот не любил он казаков, и всё! Вот…

А дальше он подумать не успел, потому что нарты выехали из ямы и поехали по верху, по бугру. И собак в упряжке было явно меньше десятка, и вестовой был один, а это вообще никуда не годится. Или, может, второго убили. Эх, только и подумал капитан, и перекрестился и вздохнул.

А нарты тем временем уже подъезжали к посаду, и теперь уже от посадских ворот знаками стали показывать, что это наши нарты, и с ними бежит наш. Потом, капитан это видел, наш повалился в нарты и поехал. Собаки сразу побежали медленней. Собак было как будто семеро. Значит, троих сожрал. Да только какая с них жратва, тут же подумалось, одни жилы с шерстью, тьфу! Капитан посмотрел вниз. Во дворе было полно народу, но им ничего видно не было, и они смотрела на Меркулова. А Меркулов, стоявший на верху ворот, при башенке, отрывисто рассказывал, как едут нарты и кто в них сидит. По словам Меркулова, это был Андрюшка Ситный. А капитану казалось, что нет, это не Андрюшка, а Захар Шиверкин из третьей роты, из Анадырска, конечно, эстафет, и это неспроста, потому что Димитрий Иванович эстафеты попусту гонять не станет! Подумав так, капитан опустил руку-козырёк и, повернувшись к Мешкову, который стоял возле ворот, велел ему немедля открывать. Мешков открыл.

И почти сразу же в крепость (то есть во двор комендантского дома) въехали, даже уже почти втащились нарты в шесть собак, а в нартах сидел, как капитан и думал, Шиверкин Захар, сержант второй роты Анадырского гарнизона, вестовой, что было видно по шапке с жёлтой, то есть золочёной ленточкой. Народ, бывший тогда во дворе, стоял как заколдованный, и все смотрели на Захара. Захар был худой с лица, грязный, руки у него были без рукавиц и дрожали, глаза не по-доброму слезились.

– Захар! – громко окликнул капитан и поднял руку.

Захар как очнулся, поднялся. Его немного шатало. Собаки все лежали на снегу, а он стоял. Капитан спустился с крыльца, подошёл к Захару, взял его под локоть. Захар отдёрнулся. Капитан отступил. Захар осмотрелся по сторонам и сердито спросил:

– Чего вы на меня так смотрите? Вестовых не видели?

– А что случилось? – спросил Черепухин. – И почему ты один?

Захар посмотрел на Черепухина, но ничего не ответил. Черепухин открыл было рот, чтобы ещё что-то спросить, но капитан опередил его, сказал:

– Не лезь не по чину!

Черепухин закрыл рот, смутился. Захар повернулся к капитану и сказал:

– Голодный я. Три дня не емши.

Капитан усмехнулся, сказал:

– Это у нас запросто! Сейчас Матрёна принесёт. Пойдём!

И он крепко взял Захара под руку, развернул и повёл к съезжей. Перед ними расступались. Капитан бросил ключи, Черепухин их поймал, забежал вперёд и открыл съезжую. Но сам не стал в неё входить, а только отдал ключи и отступил, и поклонился. Капитан провёл Захара в съезжую. Там было почти не топлено, Захара колотило. Стали входить бабы, заносить еду. Капитан сказал, чтоб много не несли, а лучше б затопили печь. Они так и сделали и вышли.

Когда они остались вдвоём, капитан налил полчарки, Захар выпил и сказал, чтобы капитан дал закусить.

– После дам, – ответил капитан. – А сперва скажи, ты почему один.

– Второй отстал, – сказал Захар.

– Как это так? – спросил капитан.

– Так, – ответил Захар, усмехаясь. – Застрелили его, вот что. Стрелой в горло.

– Кто застрелил?

– Из-за кустов стреляли.

– А ты почему его бросил?

– А у нас был приказа от Дмитрия Ивановича, чтобы хоть один из нас доехал. Вот я Мокейку и бросил. А попали бы в меня, Мокейка бросил бы меня. Потому что был такой приказ!

– А отчего это Дмитрий Иванович вдруг так вызверился? – спросил капитан. – Что за причина была у него такая?

– А такая, – ответил Захар, – что мы к вам – это уже не первый, а второй эстафет. Первый эстафет был в прошлом месяце, даже почти что в позапрошлом, и не дошёл до вас, как это теперь видно.

Капитан подумал и сказал:

– Да, не