Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

удаляющуюся тень, и только после того как от нее ничего не осталось, решился отойти от окна, вполне удовлетворенный проделанной за день работой. Итак, машина неотвратимой мести была запущена.

Глава 13

Уже на следующий день, рано утром, Феррари явился проведать меня. Увидев, что я еще завтракаю, он рассыпался в извинениях.

– Видите ли, в чем дело, – выдал он без обиняков, – графиня Романи так настоятельно просила привести вас, что у меня не осталось выбора. Мы, мужчины, вечные заложники женских капризов!

– Не всегда, – отрезал я сухо, кивком указывая на кресло. – Исключения существуют. Взять хотя бы меня, к примеру. Не желаете кофе?

– Благодарю, я уже позавтракал. Не стану отнимать у вас время – дело минутное. Графиня поручила передать…

– О, так вы вчера виделись? – рубанул я вопросом.

Уши гостя порозовели.

– Да… в смысле… так, заскочил на минутку. Только для того, чтобы передать ваше послание! Графиня велела сказать, что весьма благодарна вам, но драгоценности принимать не намерена, пока вы не почтите ее личным визитом. После недавней тяжелой утраты она, разумеется, затворила свой дом для обычных гостей… Однако для вас, старинного друга рода Романи…

– Польщен до чрезвычайности! – ответил я с холодным кивком, стараясь не переборщить с сарказмом. – Давно не получал столь соблазнительных приглашений. Увы, но я вынужден отказаться. Во всяком случае, на ближайшее время. Передайте графине мои наилучшие пожелания, присыпьте мой отказ ванилью и сахарной пудрой из самых наисладчайших слов, какие только будут приятны для ее нежных ушей.

– Погодите, стало быть, вы… – с некоторым оттенком надменности произнес Феррари, явно сбитый с толку и озадаченный моими словами. – Вы не придете, отвергаете приглашение?

– Именно так, дорогой мой синьор, – улыбнулся я. – Скажу вам одно: я всегда и все в жизни делал по-своему и не собираюсь допускать исключений из этого правила – даже ради леди, будь она хоть сто раз обворожительна. В Неаполь меня привели дела, вот им-то я и намерен посвятить свое время в первую очередь. А когда все улажу – тогда, возможно, позволю себе немного развлечься, чисто чтобы сменить обстановку. Но в настоящее время я малопригоден для дамского общества; я старый, вдоволь потрепанный странствиями дикарь, не привыкший расшаркиваться перед прекрасным полом. Впрочем, обещаю вам, что буду практиковаться в учтивых манерах и светских поклонах вплоть до нашей встречи с графиней, когда удастся выкроить свободное время, чтобы ее навестить. А тем временем я целиком полагаюсь на вашу дипломатичность; уверен, вы найдете подобающие случаю вежливые слова для оправдания моего отказа.

Пока я говорил, физиономия Феррари все заметнее морщилась от недоумения и досады – потом он заулыбался и наконец разразился смехом.

– Честное слово, граф! – воскликнул он, вытирая слезу восхищения. – Таких людей, как вы, еще поискать! Циник чистейшей воды! Право, я начинаю думать, что вы ненавидите женщин пуще адского пламени.

– Ой, да при чем тут ненависть! Это слишком сильное слово, – отмахнулся я, в завершение завтрака очистив и разделив пополам истекающий соком персик. – Ненависть требует страсти, а чтобы страсть родилась, изначально нужна любовь. Нет-нет, я вовсе не считаю, будто женщины этого заслуживают; я попросту к ним равнодушен. Они как дорожные сундуки: лаковые, с позолотой, легкие на вид. Но попробуй нести – и поймешь: внутри кирпичи. Каждый – с гравировкой «тоска», «обман» или «разочарование».

– Однако многие тащат их с радостью! – вставил Феррари с лукавой улыбкой.

Я пристально посмотрел на него.

– Мужчины редко становятся повелителями собственных страстей, – отозвался я. – Они всю жизнь суетятся, бросаясь от одного так называемого удовольствия к другому, словно голодные школяры, что забрались в чужой сад. Мужчинами управляет животный инстинкт, который они почему-то вздумали величать «любовью». Но чего стоит плод, когда его спелая мякоть съедена? Показать вам? – Я бросил на блюдце косточку своего персика. – Вот. Плода больше нет, осталась лишь горечь, заключенная в жесткую скорлупу.

Феррари пожал плечами.

– Не могу с вами согласиться, граф, – задумчиво произнес он, – но и спорить тоже не стану. С вашей точки зрения, возможно, именно так все и выглядит. Но когда человек еще молод, когда жизнь открыта перед ним, словно чудесная веселая ярмарка, разве не подобна любовь солнцу, пробуждающему бутоны прекрасных цветов? Как ни отпирайтесь, а я почему-то уверен, что и вы ощущали на себе его целительное тепло; не может быть, чтобы вы никогда не любили!

– Конечно, без этого вздора не обошлось, – невозмутимо фыркнул я. – Однажды мне померещилось, будто я повстречал святую, которой был недостоин – по крайней мере, меня в этом старательно убеждали. Так вот, поверив в ее непревзойденную добродетель и собственную ничтожность, я… я просто исчез.

Феррари удивленно выгнул брови.

– Весьма необычная причина для разрыва, мне кажется.

– Нетривиальная, да. Может быть, даже странная. Но с моей точки зрения – вполне достаточная. Однако хватит о скучном! Давайте лучше поговорим о ваших картинах. Когда можно будет на них посмотреть?

– Когда угодно! – с готовностью отозвался он. – Впрочем, даже не знаю, стоит ли вам утруждать себя визитом. В последнее время моя кисть была несколько ленива. Сомневаюсь, найдется ли у меня что-нибудь достойное вашего внимания.

– Вы себя явно недооцениваете, синьор, – процедил я с холодноватой учтивостью. – Позвольте заглянуть в вашу студию сегодня во второй половине дня. Скажем, между тремя и четырьмя пополудни – такое время вас устроит?

– Оно мне более чем подходит! – воскликнул он с чрезвычайно довольным видом. – Но боюсь, вы будете разочарованы. Уверяю вас, я плохой художник.

Я мысленно усмехнулся: мне ли не знать! Но ничего не ответил на его замечание, а вместо этого вновь сменил тему:

– Кстати, касательно драгоценностей для графини Романи… не желаете ли взглянуть?

– С превеликим удовольствием! – выпалил он. – Наверняка что-то редкое и особенное?

– Уникальные вещицы, – кивнул я, направляясь к секретеру в углу комнаты, и, щелкнув замком, извлек оттуда массивный квадратный ларец из резного дуба, заказанный мной одному искусному мастеру в Палермо специально для хранения драгоценностей. Внутри находилось ожерелье из крупных рубинов и бриллиантов, подходящие к нему браслеты и заколки для волос, а также кольцо с сапфиром, крест, отделанный розовыми бриллиантами, и наконец – жемчужная подвеска, которую я первой нашел тогда в усыпальнице. Все, кроме нее, было оправлено одним умелым ювелиром в Палермо, который действовал под моим чутким руководством. Феррари то и дело вскрикивал от удивления и восхищения, вынимая эти сверкающие игрушки одну за другой и отмечая размер и блеск драгоценных камней.

– Пустяковые побрякушки, – отмахнулся я с беспечным видом. – Но ведь дамские сердца обожают подобную мишуру, не так