Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

ли? А сумма меж тем вполне солидная. Сделайте одолжение, доставьте их вдове Романи. Скажите, пусть примет как предвестников моего предстоящего визита. Если бы молодой граф не оставил наш мир, эти безделушки все равно достались бы ей. Я уверен, вы найдете слова, чтобы убедить графиню: не стоит отказываться от собственности, которая принадлежит ей по праву.

Феррари замешкался и смущенно посмотрел на меня.

– Но вы же… Надеюсь, вы точно посетите ее? Графиня должна быть уверена в вашем визите.

Я улыбнулся.

– Вы как будто бы лично заинтересованы в этом. Позвольте спросить, почему?

– Просто я полагаю, – спохватился он, – что графиня сочтет себя обязанной лично выразить признательность за столь роскошный и щедрый подарок. Лишив даму подобной возможности, вы поставите ее в неловкое положение.

– Уймите свои тревоги, – протянул я, закрывая шкатулку. – Обещаю вам, что вдовушка сможет изливать на меня свою благодарность так долго, пока ей не надоест. Даю вам слово заглянуть в гости как-нибудь на днях. Будем считать, что вы любезно предложили представить меня графине, и я согласился.

Просияв от гордости, Феррари схватил мою руку и с жаром потряс ее.

– В таком случае с радостью возьмусь доставить по адресу ваши сокровища! – воскликнул он. – Клянусь, граф, обыщите вы хоть целый свет – нипочем не найдете второй такой же красавицы, на которой эти камни смотрелись бы лучше! Уверяю вас, она несказанно, неповторимо очаровательна!

– Не сомневаюсь, – равнодушно обронил я. – Готов поверить вам на слово. Не мне судить о дамских прелестях. А теперь, друг мой, не сочтите за грубость, но мне требуется уединение. Так мы договорились: часа в три-четыре у вас?

Он сразу же поднялся, чтобы откланяться. Я поместил дубовый ларец с драгоценностями в сшитую специально для него кожаную укладку, завязал и запер ее и вручил гостю вместе с ключом. Феррари был так расточителен в своих комплиментах и благодарностях – по правде говоря, чуть ли не подобострастен, – что я обнаружил в его характере еще один изъян, о котором, будучи столько лет его задушевным товарищем, ничего не подозревал. Я вдруг ясно увидел: самое незначительное поощрение со стороны богатого человека превращает этого «художника» в подхалима, если не в раболепного слугу; а ведь в старые добрые времена нашей дружбы я верил, что он намного выше подобной подлости, скорее наоборот – обладает мужественной, независимой натурой и презирает всякое лицемерие. Стало быть, даже наши самые близкие люди без труда обводят нас вокруг пальца. И еще неизвестно, хорошо это или плохо для нас – в один прекрасный день перестать обманываться. Крушение иллюзии бывает подчас куда хуже самой иллюзии, разве нет? Вот о чем я размышлял, пока мой бывший друг неистово тряс мою руку. Чего бы я только ни отдал в то утро, лишь бы снова поверить Феррари так же безоговорочно, как верил когда-то! Я придержал перед гостем дверь своей комнаты, и он вышел, унося с собой драгоценности для моей жены. Я простился с ним коротким кивком. В эту минуту мне вспомнилась всем известная повесть о Тристане и добром короле Марке[21].

В скором времени Гвидо, подобно Тристану, замкнет замочек ожерелья на шее женщины, не менее обворожительной и лживой, чем легендарная Изольда, а что же будет со мной? Неужели мне выпала роль оскорбленного короля?

– Вот так поступает Марк! – воскликнул король и рассек ему череп до самого мозга.

Слишком внезапная и приятная смерть для гнусного предателя! Король Корнуолла мог бы изобрести какую-нибудь пытку поинтереснее! Зато я изобрел такую – и целый час уединенно провел в глубокой задумчивости, подробно размышляя над каждым пунктом своего плана, после того как Феррари покинул меня. Мне предстояло многое сделать; твердо решив стать важной персоной в Неаполе, я написал несколько писем и разослал визитные карточки некоторым уважаемым семьям – все это были предварительные меры для исполнения задуманного. В тот же день я нанял камердинера – молчаливого и сдержанного тосканца по имени Винченцо Фламма. Это был превосходно вышколенный слуга, никогда не задававший вопросов, слишком благородный, чтобы сплетничать, умеющий мгновенно и безоговорочно повиноваться – словом, истинный джентльмен по своей сути, обладавший гораздо лучшими манерами, чем большинство тех, кто претендует на этот титул. Винченцо сразу же приступил к своим обязанностям, и я ни разу не видел, чтобы он пренебрег самой незначительной мелочью, которая могла бы принести мне удовлетворение или утешение. Пока я договаривался с ним и улаживал различные мелкие деловые вопросы, время пролетело незаметно. Во второй половине дня, в условленный час, я отправился в студию Феррари. По дороге не возникало необходимости заглядывать в карточку, которую он мне оставил: ноги сами принесли меня по нужному адресу. Это был необычный, причудливо построенный домик, расположенный на верхней точке поднимающейся в гору дороги – из его окон открывался великолепный вид на залив и окружающий пейзаж. Здесь я провел много-много счастливых часов до своей женитьбы, читая любимые книги или наблюдая за Феррари, пока он малевал свои примитивные пейзажи и фигуры, большинство из которых я по доброте своей покупал, едва на холсте высыхали краски. Маленькое крыльцо, поросшее звездчатым жасмином, показалось мне странно и печально знакомым; сердце испытало болезненный укол сожаления о прошлом, особенно когда я потянул за веревку колокольчика и услышал тихий звон, к которому так давно привык. Феррари сам открыл мне дверь с нетерпеливой поспешностью, вид у него был взволнованный и сияющий.

– Входите, входите! – воскликнул он с нескрываемой сердечностью. – У меня тут все в беспорядке, сами увидите, поэтому заранее прошу снисхождения. Здесь так давно не было посетителей. Пожалуйста, осторожнее на ступеньках, граф! А вот здесь довольно темно, и все спотыкаются в этом самом углу.

Без умолку болтая и похохатывая, он проводил меня по узкой короткой лестнице в просторную светлую комнату, в которой он обычно работал. Оглядевшись, я сразу же обнаружил следы запустения и беспорядка – мой бывший друг явно не бывал здесь много дней, хотя и попытался навести порядок перед моим приходом. На столе красовалась большая ваза – букет был составлен с художественным изяществом, и я, не спрашивая, сразу догадался, что цветы подбирала моя жена. Как я заметил, Феррари давно не начинал ничего нового: все законченные и незаконченные этюды, представшие моему взгляду, были памятны и узнаваемы. Я уселся в мягкое кресло и смерил своего предателя невозмутимым критическим взглядом. Англичане назвали бы его «человеком, постоянно готовым впечатлять окружающих». Несмотря на строгий траур в одежде, он успел переменить свой утренний матерчатый сюртук на бархатный, в