Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

Но, в конце концов, именно я являлся законным владельцем участка, и у меня, естественно, было другое мнение на сей счет. Однако я не стал ничего говорить, а прикинулся, что разговор принимает скучный для меня оборот. Заметив это, Феррари полез из кожи вон, лишь бы меня развлечь, и снова превратился в занимательного и веселого хозяина. А после того как мы условились о часе завтрашней поездки на виллу Романи, наш разговор перекинулся на разные темы, связанные с жизнью Неаполя, его обитателями, а главное – их образом мысли. Я рискнул отпустить несколько выразительных замечаний об уровне всеобщей распущенности и свободе нравов, воцарившихся в атмосфере этого города, – просто чтобы разговорить своего собеседника и чуть глубже копнуть, изучая его характер; впрочем, я полагал, что и так прекрасно знаю все, что он скажет.

– Уф, дорогой мой граф, – воскликнул Феррари с усмешкой, бросив окурок сигары и рассеянно наблюдая, как маленький красный огонек догорает на фоне зеленой травы, – что такое безнравственность, если вдуматься? Всего лишь вопрос личных предпочтений. Возьмите хоть эту навязшую в зубах тему супружеской верности. Если блюсти эту так называемую добродетель со всей строгостью – что это даст человеку и куда его заведет? Почему это здоровый мужчина должен быть привязан к одной-единственной женщине, если в нем достанет любви на двадцать таких же? Хорошенькая стройная девушка, которую он выбрал своей спутницей жизни, повинуясь порыву юности, может превратиться в толстую грубую краснолицую самку, наводящую ужас, к тому времени, когда он достигнет зрелости, и все же, покуда она жива, закон требует, чтобы волны страсти всегда катились в одном направлении – всегда к одному и тому же унылому берегу, от которого ни радости, ни прибытка! Подобный закон абсурден, однако он существует; и естественным следствием этого является то, что мы его нарушаем. Да, я знаю: общество делает вид, что приходит в ужас, когда мы так поступаем; но это одно лишь притворство. И в Неаполе дела обстоят ничуть не хуже, чем в Лондоне, столице высоконравственного британского королевства; только мы, здешние жители, ведем себя откровеннее и не пытаемся скрыть свои маленькие грешки, в то время как там они тщательно прячут их и притворяются добродетельными. Но это же чистой воды обман, повторение притчи о фарисее и мытаре.

– Не совсем, – заметил я, – потому что мытарь раскаялся, а Неаполь – нет.

– А с какой стати ему раскаиваться? – фыркнул мой собеседник. – Во имя всего святого, что толку во всех этих приступах раскаяния? Исправит ли это уже допущенный вред? Кого должно умиротворить или порадовать наше покаяние? Бога? Любезный граф, в наши дни почти не осталось людей, которые верили бы в его существование. Наша вселенная – не творение чьих-то рук, а всего лишь порождение капризных природных стихий. Лучшее, что можно сделать в подобных условиях, – это наслаждаться жизнью, пока мы живы. Причем на это отпущено так мало времени, а потом нас не станет – вот и конец всему, насколько я понимаю.

– Это и есть ваше кредо? – уточнил я.

– Можете даже не сомневаться. В глубине души Соломон придерживался такой же точки зрения. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!»[23] Это символ веры Неаполя и почти всей Италии. Конечно, простолюдины еще цепляются за несостоятельные теории, основанные на суевериях, но представители более образованных классов давно уже избавились от этих допотопных понятий.

– Верю вам на слово, – сдержанно кивнул я. Не имея ни малейшего желания вступать в споры, я только хотел докопаться до самого дна его мелкой душонки, убедиться в его абсолютной никчемности. – Согласно законам современной цивилизации, добродетель хороша ровно до тех пор, пока она выгодна. Единственное требование к человеку, который хочет пожить в свое удовольствие, – избегать публичных скандалов.

– Сущая правда! – поддакнул Феррари. – И эта задача не так уж трудна, если подойти к ней с умом. Возьмем, к примеру, женскую честь: всем известно, насколько просто ее разрушить, пока девушка не надела фату; но зато, сочетавшись законным браком, она обретает свободу и, если захочет, может иметь хоть дюжину полюбовников, причем, проявив известную изворотливость, устроить все так, чтобы муж ни о чем не подозревал. Разумеется, у него есть свои увлечения, так почему бы и ей не обзавестись своими? Правда, некоторым женщинам недостает ловкости, они чрезмерно сентиментальны и слишком легко выдают себя; оскорбленный супруг (сам тщательно заметающий за собой следы) узнает обо всем и закатывает грандиозный скандал – я хочу сказать, скандал самого дурного пошиба, замешанный на требованиях к чужой нравственности. Зато по-настоящему умная женщина в случае надобности всегда может выйти сухой из воды.

«Подлец, негодяй!» – думал я, глядя на его смазливое лицо и фигуру с плохо скрываемым презрением. Имея все преимущества в виде блестящего образования и привитых с детства отличных манер, он все же был мерзавцем до мозга костей – таким же низким по натуре, если не ниже, чем полудикий бродяга, для которого никогда не существовало и не могло существовать никаких социальных законов. Но вслух я сказал другое:

– Сразу видно, что вы досконально знаете свет и его обычаи. Подобная проницательность не может не восхищать! Из ваших замечаний я заключаю, что вы не сочувствуете супружеским скандалам на почве ревности?

– Ни в малейшей степени, – сухо ответил он, – они слишком бессмысленны и чересчур вульгарны. «Обманутый муж», как он называет себя в таких случаях, всегда выглядит нелепым посмешищем.

– Прямо-таки всегда? – спросил я с неприкрытым любопытством.

– Ну, вообще говоря, да. Что ему остается в сложившейся ситуации? Разве только бросить вызов любовнику своей дорогой супруги. Потом разыграть поединок – для вида, так чтобы ни один из противников серьезно не пострадал, отделаться парой-тройкой легких взаимных уколов, обняться, порыдать на плече друг у друга и выпить совместно по чашечке кофе, а на будущее уговориться по-приятельски делить благосклонность ветреной дамы.

– Вот уж действительно! – воскликнул я с натянутым смешком, мысленно проклиная собеседника за его гнусное пустозвонство. – Скажите пожалуйста! Что, именно так теперь модно мстить?

– Это, безусловно, единственный достойный способ, – подтвердил он. – Одни лишь канальи могут по-настоящему требовать крови.

«Одни лишь канальи»! Я буравил его насквозь своим пристальным взором, который он, улыбаясь, выдержал с откровенной и абсолютно бесстрашной наглостью. Очевидно, Феррари ничуть не стыдился собственных взглядов на жизнь, скорее наоборот – хвастал ими. Выразительно застывший под теплыми солнечными лучами, игравшими на его лице, он казался воплощением великолепной молодости и мужественности; внешне – Аполлон, а душой – Силен[24]. При виде его у меня заныла душа. Я