Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

– Ох, в самом деле, граф, я даже не знаю! Потому что при воспоминании об одном мужчине, который дразнил ее, девочке придется вспомнить и о другом, который был к ней очень добр, – то есть о вас, и ей будет нелегко найти золотую середину.

За этими словами угадывался тонкий комплимент. Я ответил на него без слов, одним жестом восхищения, который она мгновенно оценила и приняла. Случалось ли когда-нибудь, чтобы мужчине столь деликатно льстила его собственная жена? Полагаю, что нет! Обычно женатые люди похожи на искренних друзей – они любят говорить в лоб неприглядную правду, избегая даже малейшего намека на сладкий обман. Впрочем, учитывая положение дел, я не столько позволил обворожить себя, сколько развлекался, наблюдая за ней. В этот момент слуга распахнул дверь и объявил, что ужин подан. Я очень бережно спустил свою дочь с колен и шепнул, что скоро снова приду повидаться с ней. Она доверчиво улыбнулась, а затем, повинуясь повелительному жесту матери, тихо выскользнула из комнаты. Как только она ушла, я вслух восхитился ее красотой; но, хотя Стелла и в самом деле была прелестной крошкой, я видел, что мой восторг не разделили ни моя женушка, ни ее ухажер. Итак, мы все отправились ужинать, и мне как высокому гостю выпала честь сопровождать свою прекрасную благоверную! Когда мы вошли в столовую, Нина сказала:

– Вы старинный друг семьи, граф, и, возможно, не откажетесь сесть во главе стола?

– Tropp’ onore[27], синьора! – ответил я с галантным поклоном и немедленно занял законное место за своим же столом.

Феррари сел по правую руку от меня, Нина – по левую. Дворецкий, в прошлом слуга моего отца и мой собственный, стоял, как в былые времена, за моим стулом, и я заметил, что каждый раз, наполняя вином мой бокал, он украдкой кидал на меня любопытные взгляды; впрочем, внешность у меня теперь была необычная и бросающаяся в глаза, что отчасти могло объяснить его интерес. На стене напротив меня висел портрет моего отца; роль, которую я играл, позволяла мне, ничем не выдавая себя, пристально всматриваться в него и даже испустить самый искренний горестный вздох, вырвавшийся из глубин тоскующего сердца. Казалось, глаза с картины взирали на меня с печальным состраданием – я почти увидел, как сжатые губы дрогнули и шевельнулись в ответ на мой вздох.

– Удачный портрет? – внезапно спросил Феррари.

Я вздрогнул, заставил себя опомниться и ответил:

– Да, превосходный! Сходство настолько явное, что порождает целую череду воспоминаний, одновременно приятных и горьких. Ах, каким гордым человеком он был!

– Фабио тоже был гордецом, – подала нежный голос моя жена. – Очень холодным и надменным.

Маленькая лгунья! Да как у нее язык повернулся чернить мою память! Я мог вести себя надменно с другими, но только не с ней; а холодность вообще была не в моем характере. Хотя лучше бы, в самом деле, была! Лучше бы мне оставаться глыбой льда, неспособной растаять под лучами ее чарующей улыбки! Неужели жена уже позабыла, как я перед ней пресмыкался? В какого несчастного влюбленного страстного глупца превращался под влиянием ее лицемерных ласк? Так я подумал, но вслух сказал:

– Да неужели? Удивительно это слышать. По моим наблюдениям, надменность всех Романи сочеталась с некоторым добродушием и уступчивостью; так, например, я помню: мой друг всегда был очень добр со своими подчиненными.

Дворецкий вежливо кашлянул, прикрыв рот рукой, – это был его старый прием, означающий, что он просит слова. Феррари рассмеялся и поднял бокал, требуя еще вина.

– Вот старина Джакомо, – сказал он, кивком указав на слугу, – помнит обоих Романи. Спросите, какого мнения он о Фабио – этот человек боготворил своего господина.

Я повернулся к своему же слуге и обратился к нему благожелательным тоном:

– Друг мой, мне незнакомо ваше лицо. Возможно, вас здесь еще не было, когда я гостил у графа Романи-старшего?

– Нет, ваше сиятельство, – ответил Джакомо, нервно потирая морщинистые руки и говоря с плохо скрываемым волнением. – Я поступил к нему на службу всего лишь за год до смерти графини, матери молодого графа.

– Ясно! Стало быть, я вас не застал, – ласково проговорил я, от души жалея бедного старика, потому что успел заметить его дрожащие губы и совершенно надломленный вид. – Значит, вы знали покойного графа в его детские годы?

– Именно так, ваше сиятельство!

Его затуманенный взгляд скользнул по мне с каким-то вопросительно-встревоженным выражением.

– Вы его очень любили? – сдержанно спросил я, наблюдая за ним не без некоторой доли смущения.

– Лучшего хозяина и желать невозможно, ваше сиятельство. Он был само совершенство – красивый, щедрый, великодушный молодой человек, да хранят святые угодники его душу! Знаете, иногда я не могу поверить, что он мертв; мое старое сердце едва не разорвалось, когда я услышал об этом. Я так и не оправился с тех самых пор, вот и миледи вам подтвердит… – Тут он печально посмотрел на хозяйку, и в его дрогнувшем голосе послышалась нерешительная мольба. – Теперь она часто бывает мной недовольна.

Тонкие брови моей жены сошлись у переносицы: когда-то я считал это приметой мимолетного недовольства, но теперь воспринял как признак вспыльчивого характера.

– Это сущая правда, Джакомо, – произнесла она резким тоном, который так не вязался с ее обычным мелодическим голосом. – Вы стали настолько забывчивы, что положительно раздражаете. Сами знаете, мне часто приходится повторять вам одно и то же по нескольку раз. Между тем одного приказа должно быть достаточно.

Джакомо озабоченно провел рукой по лбу, вздохнул и замолчал. Затем, словно внезапно вспомнив о своих обязанностях, еще раз наполнил мой бокал и, шагнув в сторону, занял свое прежнее место за моим стулом.

Разговор перекинулся на отвлеченные светские темы. Я знал, что моя жена – прекрасная собеседница, но в тот вечер она, пожалуй, превзошла саму себя. Нина явно решила очаровать меня и не жалела сил, чтобы своего добиться – это было заметно и с первого взгляда. Изящные остроты, остроумные шутки, приправленные едкой сатирой, веселые истории, рассказанные живо и хорошо, – все это с такой непринужденностью слетало с ее уст, что даже меня, столь коротко с ней знакомого, эта женщина почти удивила разносторонностью интересов и раскованностью в общении. Впрочем, эта дамская способность вести приятную беседу лишь вводит в заблуждение слушающих, поскольку редко является результатом серьезных размышлений, а еще реже – доказательством интеллектуальных способностей. Женщина говорит, как журчит ручей: приятно, но без глубины.

Ее осведомленность, как правило, весьма поверхностна – она попросту снимает сливки со всех новостей и подает их вам на