Путь - Намсарайн Банзрагч

Как-то вечером Дугар зашел в юрту к Сурэну. Насанху не было: мать сказала, что она на занятиях какого-то кружка в ячейке. Немного посидев для приличия, Дугар побрел к тому дому, где собирались ревсомольцы. В окнах светились огни, но Дугар не вошел, а решил дождаться Насанху на улице. Было очень холодно — стоял январь. Сколько можно пробыть на морозе в старой, выношенной одежде? Но Дугар не чувствовал холода. Наконец двери отворились. Вот и Насанху. Но она не одна, ее провожают несколько парней. Дугар не посмел подойти, а двинулся следом, стараясь шагать помедленнее. У ворот парни попрощались и ушли. Насанху уже скрылась было за калиткой, когда Дугар тихонько ее окликнул.

— Ах, это ты, Дугар? А я испугалась. Не зайдешь ли к нам?

— Я уже заходил. Может, пройдемся, немного?

Они медленно побрели вдоль улицы.

— Как дела, Дугар?

— Помаленьку.

— Значит, хорошо? — улыбнулась она.

— Насанху, любимая, если бы ты знала, как мне худо без тебя — места себе не нахожу! Ты бы хоть сказала, чего мне ждать, хоть бы словечком намекнула! — Она молчала. — Ты же знаешь, как я тебя люблю!

— Холодно, Дугар. Проводи меня, я пойду домой.

У калитки она взглянула вопросительно:

— Ну, так я пойду?

— Ступай, замерзнешь!

Он стиснул обеими руками ее ладошку: потом обнял Насанху, прижался лбом к холодной щеке.

— Перестань, Дугар, еще отец увидит! Будет мне тогда! Да и поздно уже, возвращайся домой.

Он с сожалением выпустил ее, ссутулился, побрел прочь, а когда оглянулся — Насанху по-прежнему стояла у ворот, глядя ему вслед. Может быть, она хочет что-то ему сказать? Он сделал было шаг назад, но в тот же миг девушка исчезла за калиткой.

Дома Дугара ждали дурные вести. Едва он переступил порог, как товарищи заговорили наперебой:

— Куда ты пропал? Тебя здесь дожидался какой-то человек. Долго сидел.

— Он просил передать, что твой отец тяжело болен и хочет видеть тебя.

Дугару стало стыдно: за собственными заботами он забыл об отце.

— Он придет еще, тот человек?

— Скорее всего нет.

На другое утро Дугар попросил у Дэгэху отпуск на десять дней и поспешно выехал к отцу.

* * *

Один из дней первого весеннего месяца 1923 года; позднее утро. Дверь в комнату, где живет Дугар с двумя товарищами, со скрипом отворяется, и в клубах морозного пара входит Сухбат: он приглашен отпраздновать Цаган-сар — Новый год по лунному календарю. На столе привезенное Дугаром масло, всевозможные сладости — конфеты, чернослив в сладком сиропе. Едят горячие, прямо с огня, бозы, распивают единственную бутылку водки.

На Сухбате новенький дэл из коричневого блестящего шелка, подбитый белоснежной мерлушкой. Шапку с соболиным верхом он положил подальше от стола. Гутулы у Сухбата из мягкой черной кожи, на толстой подошве, расшиты зеленым узором; в голенища заправлены атласные брюки. Сухбат то и дело попыхивает трубочкой, угощает сотрапезников хорошим табаком и беспрерывно разглагольствует.

— Вот ведь как бывало раньше, до революции? С утра все шли на поклон к ламе. А теперь идем в гости, поздравляем друзей.

— Кушайте, пожалуйста, уважаемый Сухбат, — потчуют хозяева гостя и все подкладывают ему пельменей, подливают свежего чаю.

— Вы тоже идете в гости? — спрашивает Сухбат. — Ну конечно, кто же в праздничное утро засиживается дома? Выйдем вместе.

На улице Сухбат объявил товарищам Дугара:

— Мы с Дугаром должны зайти к знакомым. Прежде всего нам нужно поздравить Сурэна, верно я говорю, дорогой Дугар?

Новогоднее утро выдалось солнечное, даже ветер дует не так резко, как обычно в это время года. Снег смерзся плотною коркой, ноги скользят по нему, как по льду. В наемных экипажах катят зажиточные горожане, одетые тепло и богато. Им-то уж не грозит опасность вывихнуть ногу! А простой народ, тоже принарядившийся ради праздника, идет пешком. Почти у каждого в руках — белый узелок с гостинцами для родственников и друзей. Да, праздник! Но на душе у Дугара совсем скверно. Хоть и мчался он к отцу на перекладных, меняя лошадей на каждой уртонной станции, без малейшей задержки, а Ульдзия в живых уже не застал. Старик занемог примерно с месяц назад. Позвали ламу-костоправа, тот прочитал молитву, но больному не полегчало, и он умер, не дождавшись сына. Трудно описать горе Дугара. В глубине его сознания отец всегда оставался надежным прибежищем и защитой от любого зла, которое могло подстеречь Дугара. И вот отца больше нет! Но как ни велика была скорбь Дугара, жизнь продолжалась. Он поехал в монастырь, заказал поминальную службу; потом продал — а в основном раздал — нехитрое имущество: старую юрту, несколько голов скота… С собою увез только отцовскую кремневку, чашку, из которой всю жизнь пил отец, да несколько ножей…

Взглянув на мрачное лицо Дугара, Сухбат сказал:

— Возьми себя в руки! Что толку горевать? Надо жить так, чтобы отец, будь он жив, мог гордиться тобою.

«Умеет же он найти нужные слова в трудную минуту», — подумал Дугар, но легче ему не стало: конечно, Сухбат прав, но отца-то все равно нет.

Они свернули на знакомую улицу. Над каждыми воротами трепетал на ветру праздничный белый флажок. Они хотели постучать, но коричневые ворота, обычно крепко запертые изнутри, оказались открыты. Во дворе у коновязи стояли три лошади под красивыми седлами. Первым в юрту вошел Сухбат, за ним — Дугар. Пахло пельменями, свежими сливками, дымом курительных свечей; в юрте было много людей.

— Входите, милости прошу! — приветствовал Сурэн вновь пришедших.

Дугар сразу отыскал глазами Насанху. Наряженная в лучший свой дэл, она показалась ему красивее всегдашнего. Дэл был из синего в матовых кругах атласа, у шеи схвачен жемчужной застежкою. Волосы девушки, разделенные на три пряди, были зачесаны кверху и заколоты пряжкой из слоновой кости. На пальцах у Насанху поблескивали дорогие кольца. Разве такую девушку отдадут Дугару в жены? Внезапно ему стало стыдно своего старого, изношенного дэла; он сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания.

Перед бурханами стояли серебряные чаши с приношениями, горели толстые свечи. Против самого большого изображения красовалось блюдо с вареной бараньей лопаткой, в которую было воткнуто несколько тибетских курительных свечей. Дугар перевел взгляд на праздничный стол. Чего там только не было! Мясные кушанья самого разнообразного приготовления, всевозможные печенья, маринованные овощи на тарелках, еле втиснувшихся между большими и малыми блюдами. Огромный фарфоровый кувшин с айраком поместился невдалеке от печки. Водку подали прямо в бутылках, а вокруг бутылок — стайки фарфоровых чашечек. Но ел Дугар без охоты.