Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

– быстро-быстро, а та все кланялась! Жуть какая… В довершение неприятного впечатления, она привычным движением извлекла из длинного узкого пакетика две белые деревянные палочки, с легким треском отделила их одну от другой и ободряюще улыбнулась Скульптору через стол:

– Я покажу вам, как ими пользоваться…

Тут он не выдержал:

– Ну, уж нет! Я русский человек, в конце концов! И не собираюсь кр-рысятничать! Пусть мне дадут ложку и вилку! Зачем я должен ковыряться в еде какими-то дур-рацкими палочками?! Что за фиглярство, не могу понять!

– Тише, тише, что вы… – умоляюще зашептала она и накрыла его руку своей.

«Осталось ей только сказать, как, случалось, Жена в общественном месте: «С ума сошел? Веди себя прилично!» А, и ладно… Тогда просто встану и уйду… – зло подумал Скульптор. – Не судьба так не судьба… Хорошо, хоть целоваться не полез сдуру…».

– Приборы принесите, пожалуйста, – окликнула Гостья официантку и взяла руку Скульптора уже обеими своими руками. – Ради Бога, не надо опять… Я еще раз не переживу… Я за три месяца эти… Чуть не умерла… И вам было несладко… Правда ведь?

Он не вынес ее взгляда и начал бубнить что-то на тему о том, что едва ли надо обезьянничать с малоцивилизованных народов способы принятия пищи лишь из-за того, что это иногда кажется экзотичным – но раздражение только усилилось, потому что чувствовать себя виноватым и просить прощения Скульптор по гордости терпеть не мог и обычно сразу начинал ненавидеть тех, кого задел, если нужно было заглаживать вину. В результате ели молча. Для него Гостья заказала мелко наструганное мясо неизвестного зверя, плававшее в сомнительном соусе среди ядовито-зеленой маслянистой травы, но, занятый своими печальными мыслями, он не почувствовал никакого вкуса. Она же ловко орудовала палочками, закидывая себе в широко открытый рот продолговатые комочки слипшегося риса, накрытого кусочками явно сырой рыбы – и все это выглядело исключительно несимпатично, вызывая в Скульпторе едва ли не физиологическое неприятие. «Если она часто этим вот питается, – продолжал язвительно думать он, – то у нее там, внутри, пожалуй, что и солитер проживает…». Гостья вдруг осторожно отложила палочки, глаза ее теперь стали тяжелыми от непролитых слез:

– Я так не могу. Давайте уж лучше пойдем тогда…

Но Скульптор был всерьез обижен на нее за весь этот день – начавшийся такой многообещающей душевностью, а теперь обернувшийся вовсе не интересным и банальным, каких сотни прожил он с другими, давно забытыми женщинами: ловко провела, ничего не скажешь! А он-то, он-то раскатал губу…

Он насмешливо уставился в ее совсем потерянные глаза:

– Конечно, что уж теперь. Может, вы только сначала объясните мне, дуралею, – зачем вам вообще все это было надо? Что вы прилипли-то ко мне? Ведь вы благополучная женщина, обеспеченная, с интересной работой, подать себя умеете… У вас полно друзей, нормальная семья, здоровые дети… Муж хороший… – это последнее он специально ввернул, чтоб кольнуть ее побольнее и посмотреть, как дернется; она не шевельнулась, не моргнула даже. – Словом, все у вас другим на зависть – а вы тут что-то крутитесь, крутитесь, как, извините, муха над… Хм… – ему непременно захотелось именно оскорбить ее: а что, ей можно, а ему нет, что ли? – Нет, я ничего. Я просто понять хочу.

– Ладно, – Гостья отодвинула квадратную деревянную тарелку и быстро пробарабанила пальцами по столу. – Вот ведь… В такие минуты всегда жалею, что бросила курить…

– Все поправимо, – открыто ухмыльнулся Скульптор. – Бывших курильщиков не бывает. Как и бывших алкоголиков, и наркоманов… Это, так сказать, до первого срыва. Так что держите и не сомневайтесь.

Он протянул ей нераспечатанную пачку сигарет и зажигалку, что последние годы всегда носил с собой в сумке на случай, если самому неодолимо захочется: действовало безотказно. Мол, я только временно не курю, никаких обетов-зароков не давал, захочу и обратно курить стану. Пока держался. А вот Гостья сорвалась тотчас же – схватила сигарету почти с неприличной жадностью и затянулась так упоенно, что сразу стало ясно: курильщик со стажем, который по-настоящему бросит нескоро, да и то лишь в том случае, если его что-то до печенок испугает. Не раньше.

– Этого я никогда еще никому не рассказывала, – дрогнувшим голосом произнесла она. – Пора, видно, настала рассказать.

То, что Сонечке не предстоит стать миловидной девчушкой с симпатичным личиком и прелестными глазками, стало ясно уже в первом полугодии ее жизни. Родилась редкая, уникальная красавица, по сравнению с которой любая новоиспеченная «мисс Вселенная» спустя очень короткое время будет выглядеть ощипанной болонкой. Девочка словно сублимировала в себе все самые привлекательные внешние качества, какие только существуют для ее невезучего пола, унаследовав, вероятно, по одной лучшей черте от каждой прекрасной женщины из близких и далеких предков. Уже в три года, когда и мальчики, и девочки выглядят одинаковыми бесполо-умилительными карапузами с перетяжечками на запястьях и, все одетые в шортики и яркие футболки, различимы между собой только для родителей, Соня смотрелась миниатюрной греческой статуэткой с тонкой талией, крутыми бедрами, узкими щиколотками и длинными пальцами. Волосы, настолько густые, что их трудно было расчесывать, вились до поясницы упругими каштановыми кудрями, и каждая прядь отливала своим неповторимым оттенком. Длина и густота выглядевших приклеенными ресниц, казалось, тянула вниз сиреневато-прозрачные веки. Глаза имели таинственный древнеегипетский разрез и невероятный, никогда никем в России не виданный цвет: они были отчетливо золотыми, как у дикой черной кошки. Светло-кремовая смуглость ровно покрывала ее кожу с ног до головы, оттеняя на идеально правильном, тонком лице ярко-розовый цвет капризных, луком изогнутых губ с крошечной коричневой родинкой над левым уголком – единственной родинкой на всем ее совершенном теле. С самого нежного возраста Соня никем не воспринималась как девочка – а только как взрослая женщина, обладательница невероятной, давно не виданной по грехам Земли красоты, не принадлежащей ни одной человеческой нации – неземной красоты, от сияния которой перехватывало дыхание. Незнакомые люди на улице просили разрешения просто посмотреть на нее подольше, как, случается, чувствительные дамы выражают желание поцеловать чужого обворожительного младенчика. Поцеловать своего ребенка постороннему человеку легко можно запретить – но как запретишь преследовать его нездоровыми взглядами, как остановишь гнусный завистливый говорок за спиной: «Какая красивая, бедняжка! Вот увидите – такие долго не живут! А уж счастливыми точно не бывают!».

Ее отец и саму Афродиту, рожденную пеной морской, считал девкой-чернавкой по сравнению со своей бесценной дочерью.