Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

на работу. Она никогда не миндальничала попусту, а спокойно делила богатые волосы дочери на три толстые пряди и в меру своего невеликого умения заплетала надувшейся, как мышь на крупу, Соне аккуратную гладкую косу, вместо корзиночки оставляя на голове скромный прямой пробор. Соня не артачилась, потому что мать плела любимую «корону» очень редко, и всегда на это шла уйма с рождения высоко ценимого ею времени. Но в тот день ей предстояло танцевать в качестве солистки на очередном тоскливом утреннике партию девочки-пастушки – и обожаемый папа пообещал, что успеет заскочить в садик, чтоб полюбоваться. Ни за какие в мире блага не могла позволить себе красавица-пастушка трясти на сцене гладкой плебейской косой и сообщила матери за десять минут до выхода:

– К завтраку в сад не пойду. Переплети мне косу так, чтоб была корзиночка. Мне на сцене выступать.

– Не могу доченька, – как можно спокойнее и дружелюбнее отозвалась ее мать. – Я по важному делу опаздываю.

Ей действительно предстояло через час, за который еще надо было успеть привести себя в порядок, собраться с мыслями и доехать до места, ответственное собеседование с главным редактором известного на всю страну политического журнала, работа в котором вот уже год казалась ей недоступной вершиной мечты – и вдруг выпал уникальный, почти невероятный шанс попытать неулыбчивую судьбу.

– Можешь, – холодно отозвалась дочь. – Отложи свое дело, иначе папе пожалуюсь, и он тебе покажет.

Бояться своего неудачника-мужа Гостье и в голову не приходило, потому что была она насмешливо уверена, и уверенности той пока никакой его поступок не поколебал, что ни на что большее, чем очередная противная мужская истерика, к которым за шесть лет она успела притерпеться, супруг неспособен по определению.

– Не смей хамить! С матерью разговариваешь! – прикрикнула она. – Живей собирайся, завтрак ради тебя не отложат!

– Не буду, – тихо и спокойно сказала Соня. – И пока не переплетешь, как я хочу, в садик не пойдем.

– Сейчас получишь, – начиная звереть, предупредила Гостья. – Немедленно поворачивайся, мерзавка, и иди, как есть. У меня нет ни минуты, чтобы тут с тобой сегодня рассусоливать!

– А ты поищи, – пристально глянула девочка на мать, и та увидела, как лицо ребенка начинает быстро и жутко каменеть; в глазах дочки Сонечки вспыхнул мрачный тяжелый пламень, словно отсвет какого-то другого, далекого и неназываемого огня, от одной мысли о котором замерзает любое сердце.

Этот взгляд Гостья уже видела раз – четыре года назад, в церкви, у золотой Чаши, – видела и не могла без крупной дрожи вспоминать. Потому и не вспоминала. А сейчас он снова горел перед ней – уже более матерый и опасный – но она не позволила себе малодушного отступления:

– Да пожалуйста, – отчеканила воспитательно-железным тоном. – Останешься голодная, только и всего.

Следующие несколько секунд растянулись на семнадцать лет и снились ей все эти годы не только ночью, но и днем, если случалось вдруг безответственно забыться от усталости. Она услышала совсем не детский, а словно бы старческий, надтреснуто-свистящий свирепый шепот из уст своего пятилетнего ребенка:

– Ты, жирная сука. Ты сейчас же сделаешь, что тебе велят, – из Сониных глаз вырвались и огненными жалами впились ей в лицо два острых ледяных луча.

И Гостья бессильно отвела глаза, уже готовая страдальчески покориться – но блуждающий взгляд ее упал на тонконогий столик со швейной машинкой. Рядом, на куске ярко-желтого шелка, врезавшегося в мозг, как зазубренный осколок, лежали огромные портновские ножницы, только вчера по ее просьбе заточенные мужем на допотопном, цвета грязного марганца точильном камне. Рассудок помутился, и Гостья уже никогда не могла сказать, как ножницы оказались в ее руке. Сонину косу она отхватила одним махом, под корень, отшвырнула к стене, как убитую гадину, и развернула неожиданно мягкую, как тряпичная кукла, дочь лицом к себе, без всякого смущения глянув в ее остекленевшие от ненависти глаза:

– В следующий раз, если вякнешь, обрею наголо.

Тяжелым, будто испитым голосом пожилой женщины маленькая девочка устало ответила:

– Следующего раза не будет. Больше ты меня не увидишь, – и после звенящей паузы добавила одно короткое слово: – Здесь.

Соня, очевидно, знала, о чем говорила. Через час после того, как ее, больше ни слова не проронившую, но очаровательную с короткими кудряшками, как грезовская головка, Гостья сдала с рук на руки расплывшейся в жабьей улыбке воспитательнице, у Сони начались стреляющие головные боли, от которых она жалобно, как кошка в руках садиста, кричала на весь детский сад до самого приезда «скорой». В машине, прямо на глазах перепуганных фельдшеров, она начала сплошь покрываться багровыми пятнами размером с ладонь – и вскоре забилась в неостановимых безобразных судорогах. В детскую инфекционную больницу девочка поступила уже без сознания с предварительным безнадежным диагнозом-приговором: менингококковая инфекция, генерализованная молниеносная форма. Антибактериальная массированная атака на уже холодеющее, сплошной коричневой коркой покрытое детское тело не дала даже минимальных результатов – и к обеду любимая папочкина принцесса-Сонюшка умерла в реанимации, за сотрясающейся от ударов белой дверью, которую все-таки сумел в последнюю секунду профессионально высадить ее отец.

– Что вы сделали с ней?! Что вы с ней сделали?! – заревел он, как простреленный, имея в виду не чужое почерневшее лицо на громадной белой кровати, а коротенькие веселые кудряшки, насмешливо его обрамлявшие…

Потом ему объяснили, что такая редкая форма заболевания встречается только в исключительных случаях, когда по какой-то причине у ребенка резко обрушивается иммунитет – например, после неожиданного переохлаждения или глубокого шока.

Причина именно такого шока валялась дома под батареей, украшенная багровым, будто крови насосавшимся, бантом – в мстительном порыве Гостья, убегая на собеседование, специально не стала убирать мертвую косу с глаз долой: пусть полюбуется дражайший супруг, до чего доводит безответственное воспитание. Коса была обнаружена, поднята и аккуратно положена на стол. Ее-то первым делом и увидела, вернувшись к шести, впервые за много месяцев довольная и усталая Гостья – под большой новогодней фотографией дочери в костюме Снегурочки – фотографией, у которой левый нижний угол уже был перечеркнут черной сатиновой ленточкой.

Муж бил ее, не посмевшую даже охнуть, сначала лицом об стену, держа сзади за волосы, а когда, оставляя широкую кровавую полосу, Гостья грузно сползла на пол, сломанным носом в плинтус, принялся отделывать ногами в так и не снятых ботинках, круша ребра и целясь в беззащитные почки. Он был твердо намерен