Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

случае чего справлять под себя, потому что остановиться в Афгане на пути следования, где ты всегда – мишень, и каждый камень готов стрелять – значит, скорей всего, умереть на месте… И это еще ничего – умереть на месте, степенно размышлял Веретенников. Классно в плен попасть – раненым особенно. То, что добьют в затылок – это нормально, это благо, о котором молиться станешь с первой минуты. Потому что для начала обрежут тебе все, что торчит – с ушей начиная и далее вниз – глаза выколют шомполом, и только потом пристрелят, а в открывшийся в предсмертном крике рот напоследок вставят то, что торчало ниже всего… Он, Лёха, это сам видел, вот этими глазами. Слава Богу, что не было среди тех парней ни одного знакомого… А вот среди восьми обугленных грудных клеток из сожженной на ближнем перевале колонны, которые лично грузом двести отправлял, по крайней мере, три принадлежали его близким друзьям… Лёха автоматически при этом воспоминании снял и швырнул на броню все равно не нужный больше солнцезащитный шлем, дурацкой формой похожий на детскую панамку, и пятерней взъерошил свои выгоревшие до почти полной белизны волосы… Надо ж было так случиться, что у здоровенного духа, первым заваленного в следующем же бою и опрокинувшегося на спину, балахон распахнулся так, что всему отделению стал виден огромный лиловый член, стоявший на диво прямо. Чем они там занимались, интересно, прямо перед боем?! На мертвого духа обрушили шквальный огонь – и потом каждый уверял, что диво дивное отстрелил именно он – правда, помкомвзвода лейтенант Граев мордобой им учинил знатный, у троих вообще рожи подушками стали… Улыбаясь, Алексей прихватил шлем и грациозно спрыгнул с БТРа, тут же лицом к лицу столкнувшись с Таиром Амировым – коренастым азербайджанцем, которого во взводе любили даже украинские западенцы. Он казался мягким, тихим, услужливым парнем, почти без акцента говорившим по-русски, но не матерившимся даже на родном языке. Худшее, что он произносил, даже когда в бою неожиданно зверел не на шутку, проявляя малопонятный восточный садизм, было все-таки цензурное ругательство «Ара, ограш, гетваран!», и все знали, что он каменно надежен для тех, кому посчастливилось лежать или отходить под пулями с ним рядом…

– Лёха… А нарисуй мне кобру… Королевскую… – застенчиво попросил он, опуская долу глянцево-черные, как нос у кухонного пса, глаза.

– Зачем тебе кобра, Таир? – улыбнулся Веретенников. – Забыть не можешь? – и, видя, как друг обиженно набычился, поторопился успокоить его: – Давай тогда в казарму бегом, чтоб до поверки. У меня и альбом, и карандаши там, я ведь просто покурить вышел…

– Лёха… – осмелел стеснительный Таир. – А можно так, чтоб рядом с коброй – это… И я где-нибудь стоял?

Это, конечно, было не только можно, но и нужно, потому что Таира с самых недавних пор прозвали заклинателем змей после того, как ему удалось уговорить безмозглую королевскую кобру не нападать на него – и действительно, уж очень обидно было бы погибнуть накануне дембеля, да еще не от руки визжащего в раже боя «духа», а от банального укуса ядовитой змеи, которые и в родном Азербайджане водятся так же просто, как ласточки в средней полосе. Она поднялась перед спокойным от природы пареньком в вертикальную стойку под прямым углом и принялась волнообразно шевелить своей отвратительной плоской головой, раздув от избытка охотничьих чувств знаменитый капюшон. Бежать или кидаться в сторону в таких случаях может только самоубийца – это примерно то же самое, что соскочить с мины-прыгунка, на которую по дурости наступил: скорость кобриного броска вполне сопоставима со скоростью пули-дуры… У Таира, доживавшего, по сути, последние секунды, внезапно прояснилась его темная азиатская голова, и каким-то чудным наитием он ласково, как девушке, предложил изготовившейся к убийству гадине: «Ала, гузал, су лар?» («Дорогая, милая, воды хочешь?»). Кобра озадачилась: так вежливо с ней еще ни одна жертва не разговаривала. На долю секунды она перестала качаться – и этой доли хватило Таиру, чтобы со скоростью, почти равной змеиной, совершить молниеносный рывок за соседний камень, где в теории могла находиться еще одна такая же тварь… Услышав этот бесхитростный рассказ из уст любимого боевого друга, Алексей, помнится, с размаху обнял его, охваченный мгновенным счастьем – тем огненным счастьем, которое иногда вспыхивало в нем после тяжелого боя, когда он облегченно понимал вдруг, что оба они опять уцелели…

– Знаешь, чего я больше всего испугался? – наивно сказал тогда Таир. – Я подумал – а вдруг эта змея не женщина, а мужчина? На «ала» обидится – и все тогда… Ведь если змея – мужчина, то надо было «ара» говорить…

– Все нормально, – зажмурился, чтобы не заплакать, Алексей. – Здесь же Афган. Она все равно по-азербайджански не понимает…

В казарме он вновь с удовольствием достал альбом и коробку самых лучших карандашей, нашедшихся у духанщика, и, чувствуя на ушах и затылке молодое горячее дыхание сразу десятка ребят, как всегда, бросившихся жадно наблюдать таинственный процесс, несколькими скупыми, но точными линиями изобразил на листе весь драматический рассказ всеобщего любимца о том, как удалось ему победить свирепого афганского змея… Змей вышел очень страшный и очень испуганный – что дракон, попираемый Георгием-Победоносцем, а скромный заклинатель выглядел непобедимым сверхчеловеком с пламенными черными глазами, мечущими разящие стрелы. Рисунок всем очень понравился, а Таир вообще благодарил так, будто Алексей Веретенников не картинку забавную нарисовал на потеху публике, а лично спас его от неминуемой смерти в зубах афганской кобры…

Нетерпение в эти недели стало главным чувством всех старослужащих, вдоволь хлебнувших лиха на этой негостеприимной земле. Странно, но дело было даже не в постоянной опасности, глядевшей злобными глазами из-за каждого невинного на вид камня, целившей гранатой из каждого приветливого зеленого пятна. Двадцатилетние, они видели безобразную смерть веселых сверстников, но до последней секунды не верили в собственную. Они ухитрялись даже бросать мальчишеский вызов своей неуязвимости в минуты едва ли не панического бегства под сплошным огнем, когда приходилось, невольно прикрываясь ими, как щитом, тащить из неудачного боя стонущих раненых на худых спинах: «Хоть бы ранило, что ли… – почти на полном серьезе бормотал тщедушный паренек, подбрасывая на плечах, чтоб половчей улегся, медленно исходящего кровью товарища. – Чтоб не я тащил, а меня…».

Но не каждый же день все-таки приходилось стрелять – далеко не каждый, иначе никто бы с той войны не вернулся. Но ежедневно приходилось экономить драгоценную чистую