Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

спланированным давно, во всяком случае, до разговора со старейшинами, в котором принимал участие и героический Граев, не заметивший ничего особо подозрительного. Ничего – кроме того, что Крапивин намеренно тянул время, без меры и оглядки на часы потягивая душистый горячий чай и покрываясь блаженной испариной. Опытный боевой офицер, не от беспечности он это делал. А просто знал заранее, куда и к какому времени приведет колонну техники, где именно погибнет весь без исключения личный состав его взвода. Не сегодня переметнулся капитан на сторону врага под влиянием жуткого момента – все давно спланировал вместе с душманскими командирами, а цель имелась простая и легко достижимая: приняв ислам, перебежать в экзотический Иран, например, и прожить там остаток подлых дней безбедно, еще и солидным гаремом, пожалуй, обзаведясь… В Союзе у него заложников не оставалось, свидетелям предательства предстояло сложить головы всем до единого, а капитана Крапивина внесут в список безвозвратных потерь по военкоматской линии – и забудут через месяц: кому он нужен, этот ни в чем не реализовавшийся неудачник… Ровно двадцать три проклятья пали в ту ночь на голову черного злодея на земле – и двадцать семь грянули с небес. Таких проклятий, которые никогда не возвращаются на голову проклинающего…

Если бы эти старательно скрывавшие муку ожидания страшной гибели солдатики были взрослыми по-настоящему, а не стали ими лишь на войне, стремительно перешагнув все положенные ступени взросления, на коих полагалось постепенно набирать жизненный опыт, они бы, может, и дрогнули под этой скалой, где отчетливо веяло в душной ночи властным холодом потусторонности. Но каждый из них, несмотря на то, что успел уже в короткой своей жизни увидеть худшее, все-таки твердо знал, что это худшее может произойти лишь с другими. Вот с ним же – не произошло! Всегда уцелевает и на белом экране, и в пронзительной книге в самой безнадежной бойне главный, необходимый в дальнейшей жизни мира герой, предназначенный отомстить за поверженного товарища, за собственную искалеченную, но все равно не отнятую жизнь! А кто главный в этом жутком кино, кроме тебя самого? Значит, ты и уцелеешь. А потом со знанием дела отомстишь… Но душа все равно сжималась и рвалась от извечного рабского страха, когда-то раз навсегда сковавшего сердце еще только-только согрешившего и даже не успевшего оглянуться Адама…

Безмолвно сидели рядом, привалившись друг к другу спинами, неразлучные Алексей и Таир, примолк добродушный Осадчий, баюкая раненную в мякоть руку, тяжело молчал, положив сильные руки на автомат и слушая обманчивые звуки горной ночи, питерский пианист Санёк. Сорок диких «дýхов» ждали серого рассвета на зеркальной скале, предвкушая, как легко прихлопнут сверху, будто неразумных мух, два десятка необрезанных гяуров, отданных им сегодня во власть всемилостивейшим Аллахом; еще около ста человек, таких же непонятных, но чувствующих себя в полном праве на своей земле, отогнанные перед ночью шагов на сто, в потных смердящих балахонах бродили в темноте, по-шакальи нетерпеливо взвизгивая и вбирая трепещущей ноздрей сухой, не успевший остыть воздух… Все вибрировало, почти осязаемо гудело в ожидании малейшего проблеска света – и некоторые доведенные до крайности ребята уже повторяли про себя отчаянное «Скорей бы!».

Спокойным казался только неунывающий Пашка-Бэ-эм-вешка. Сидя на низком камне, он невозмутимо оглаживал по всей длине свой еще раз досконально проверенный, насколько это возможным оказалось во тьме, пулемет, и непринужденно разговаривал с ним, как с боевым другом: «Ты уж, братан, того… Не подводи, ладно? А я тебе за это принесу настоящего ружейного маслица, а не машинного какого-нибудь… Если живы останемся. Ты и я… Договорились, что ли?».

Чуть заметная серая полоска, еще почти не видимая глазом, а прозорливо угаданная напряженными глазами двадцати трех молодых смертников, лишь собиралась возникнуть на востоке, когда Граев, ни на секунду в свою последнюю ночь не присевший, отрывисто скомандовал: «Взвод, к бою!». Он погиб первым, потому что очередь из тьмы была послана на голос, и смерть его оказалась легкой: пуля вошла в один висок и вышла из другого, так что двадцатидвухлетний лейтенант не успел даже особенно огорчиться.

Как они и договаривались, в ожидании ружейного маслица пулемет не подвел Бэ-эм-вешку. Чтобы ликвидировать их обоих, задорно поливавших пулями неприступное пространство на сто восемьдесят градусов перед собой, потребовался целый гранатомет – и только после этого несколько оторопевшие «духи» смогли осторожными перебежками приблизиться к вспыхивавшей очередями темнеющей громаде отвесной скалы. И неизвестно еще, кто победил бы в том бою, если б сверху не летели гранаты, если б не редкий, непонятно откуда взявшийся у дикарей огнемет, прицельно спаливший в адском пламени пятерых увернувшихся от пуль парнишек, если бы просто больше было у них самих драгоценных патронов…

Таир умер так же скромно, как жил, и так же героически, как воевал. Он поначалу даже не понял, почему вдруг упал на спину от легкого, как ему показалось, толчка в живот, и презрительно поморщился, увидев сизую вздрагивающую горку собственных внутренностей, лежащих рядом. Таир просто взял их двумя руками и аккуратно поместил обратно в свое наискось распаханное чрево, не считая, наверное, такой ничтожный повод достаточным для того, чтобы выйти из боя – ведь стреляет же с левой сержант Осадчий, у которого вместо правой бьет ярко-красный фонтан, да и Лёха Веретенников так уверен в своем тылу – как оставить его одного!

Обернувшийся на тишину Алексей увидел, что друг его без единого звука буквально тонет в собственной крови, но силится поднять автомат и стрелять хотя бы из положения лежа – и сам плюнул на заведомо безнадежный бой, упал на колени перед Таиром – как раз, чтобы успеть увидеть, как из глаз его выкатился последний свет…

– Ы-ы-ы!!! – взревел он в отчетливо посветлевшее чужое небо и послал туда последнюю бесцельную очередь.

В этот момент огненная струя с жарким шумом пронеслась мимо – и Алексей инстинктивно откатился в сторону, атавистически испугавшись быть именно сожженным заживо, предпочитая любую другую кошмарную участь – но вторая струя пошла уже прицельно по нему… Он успел еще увидеть последний живой образ – выронившего автомат Санькá, у которого из обоих ушей хлестала почему-то очень черная кровь, услышать родной, знакомый и сразу опознанный гул, нарастающий сверху, обрадоваться – «Наши ˮвертушкиˮ!» – и его унесло огненным шквалом в нестерпимо жгучую непроницаемую бездну.

Только много позже Алексей Веретенников и Александр Изотов уже в Ташкентском госпитале узнают о том, что группа наших разведчиков еще накануне перехватила радиопереговоры «духов» и сумела вызвать помощь, опоздавшую примерно на час.