Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

равнодушно перешедший из толстощеких октябрят в гордые пионеры, а потом, совестью несколько покривив, перебравшийся в обязательный комсомол, Лёша любил, помнится, смотреть по телевизору после смехотворной программы «Время» фильмы про Великую Отечественную войну. С нее не вернулся его дед с одной стороны, обидно подорвавшийся на мине уже в почти добитом Берлине, и бабушка с другой, санинструктор, погибшая сразу в сорок первом при выходе из окружения. Они воевали за свою страну, освобождая ее от врага – это было просто и понятно ему с раннего детства. Здесь, в Афгане, он прекрасно мог взять в толк, ради чего в мучениях умирают его друзья и ежеминутно рискует отправиться вслед за ними и он сам: да, конечно, в этом стратегически важном для Советского Союза диком государстве, прочно застрявшем в средневековье, должна быть послушная Большому Другу власть, для чего необходимо любой ценой поддержать верных президенту Наджибулле пуштунов… Но вот нутром он не мог принять такого объяснения. Они ходили здесь по чужой земле, где народ совершенно не собирался считать их благодетелями, особенно после тех тошнотворных зачисток, в которых сам Веретенников не раз и не два участвовал со злостью и отвращением – так может, творилось все-таки что-то неправильное?

Первый БТР взорвали из гранатомета через десять километров, и почти сразу же вспыхнул замыкающий. «Вилка» – вот как это называется. Четыре грузовых «Урала» с этого момента превратились в классические ловушки, из которых нужно было мгновенно выбираться – под пули и гранаты, разумеется – потому что им предстояло сгореть до железного остова в считанные секунды. Немного, правда, помогало в те мгновения, что «дýхи», нападая на врага, издавали пронзительный визг и поистине первобытный вой, изначально призванный деморализовать противника до ступора, но на самом деле хорошо обстрелянных русских уже не пугая, но служа ориентиром для огня даже в темноте. Веретенников автоматически выбросился наружу, безостановочно поливая огнем окружающие камни, каждый из которых, казалось, стрелял сам по себе, без участия укрывшегося за ним разъяренного душмана. Настоящая темнота еще не наступила, а сумерки имели особый ярко-синий цвет, в котором хорошо была видна вся та кровавая сумятица, что происходила теперь на серой горной дороге, где метались, беспорядочно занимая оборону, рядовые и сержанты, сумевшие выпрыгнуть из «Уралов» благополучно.

Алексей успел мимолетно удивиться самому себе, вернее, своей неистребимой способности даже в моменты смертельной угрозы регистрировать уголком сознания удачные колористические и композиционные моменты – в прямом смысле дьявольски красив был, например, оранжевым пламенем пылавший головной БТР в этой адской синеве – и тут Веретенников услышал короткий матюг у своего плеча: капитан Крапивин скрючился рядом с ним, прижимая к груди окровавленную левую руку, с которой осколок гранаты, как ножом, ровнехонько срезал мизинец под самый корень. Кто-то уже кинулся перевязывать командира, когда Алексей метнулся за ближний свободный камень, на ходу меняя магазин у своего горячего «Калашникова». Он не видел и знать не мог, кого еще точно задело, кого уже нет в живых – пульсировала только изредка мысль о Таире, который был действительно дорог, и лишиться его означало оторвать кусок сердца из тех, что были жизненно важны… Но голос стеснительного азербайджанца, выкрикивавший приличные не смотря ни на что выражения, обнадеживающе звучал где-то позади, вселяя уверенность в благополучном исходе: сейчас Таир найдет его и подберется поближе, тогда хоть за тыл можно будет не опасаться… Веретенников не выдержал и обернулся. За соседним валуном залег Сашка Изотов, жаля из-за него короткими точными очередями – и вдруг повернул к Алексею странно изумленное лицо:

– Глянь, зёма! Крапивин!.. – крикнул он. – Что делает, сука такая…

Алексей вгляделся и успел увидеть. Забросив автомат за спину и зажав под мышкой раненую руку, Крапивин, крадучись и оглядываясь, перебежками уходил вбок, целясь на серую, квадратную, как трехстворчатый шкаф, скалу. Оттуда не стреляли, но там кто-то был, судя по тому, с каким выражением поглядывал за немую скалу капитан: он едва заметно, поджав изгибистые жабьи губы, кивал в ту сторону, словно обещая добраться поскорее… Веретенников с Изотовым изумленно переглянулись, Санёк нерешительно вскинул автомат, но инстинктивно медлил… Алексей похолодел, хотя, казалось, что ужасаться дальше сегодня уже некуда. Изотов медлил зря. У самой скалы Крапивин слегка оступился, и оба солдата ясно увидели, как его, чуть-чуть пошатнувшегося, подхватила и втащила в укрытие отчетливо мелькнувшая рука в грязно-белом рукаве. В ту же секунду на их защитные камни обрушился целый шквал остро звеневших осколков, и парни припали к сухой земле, закрывая головы… «Отходим вверх от машин по ущелью! – грянул откуда-то бас помкомвзвода лейтенанта Граева. – Все живые, за мной! Пулеметчик, ко мне! Прикрываем отход!». Санёк и Лёха, молча откувырнувшись от камней, покатились вниз по обрывистому склону, в кровь раздирая тела о зазубренные обломки…

Отходили несколько часов почти в полной темноте. Помкомвзвода с пулеметчиком по прозвищу Пашка-Бэ-эм-вешка, потому что по совместительству тот был при надобности и лихим водилой, шли последними, злобно огрызаясь во враждебную ночь длинными смачными очередями и не подпуская «дýхов» слишком близко к измученным долгим пешим дралом, почти поголовно подраненным бойцам. Задела пуля и лейтенанта, сорвав ему над ухом кусок его рыжего скальпа, но он упорно держался замыкающим вместе с оптимистично настроенным и вовсе помирать не собиравшимся Бэ-эм-вешкой, успевавшим еще и травить по ходу дела абсолютно скабрезные анекдоты. Алексей и Таир шли, разумеется, рядом, и Веретенников чувствовал себя парадоксально спокойным: ему почему-то казалось, что, пока цел-невредим его тихий черноглазый друг, и ему самому ничего не грозит в этой проклятой всеми богами стране…

Но местности не знал никто, и к полуночи двадцать три уцелевших в мясорубке над ущельем человека уперлись в отвесную скалу, насмешливо отсвечивавшую в ночи гладкой, словно полированной поверхностью, что очень редко бывает в азиатских горах и почти никогда – в Афганистане. Высоту ее определили метров в восемьдесят – но могла она оказаться и больше, и меньше – без разницы, потому что без специального снаряжения влезть на нее все равно было принципиально невозможно. «ˮЧимганˮ, ˮЧимганˮ, я ˮЧинараˮ!» – в сотый раз отчаянно выкрикнул радист в заведомо мертвую трубку – и отшвырнул все бесполезное устройство прочь. Никто не сказал ему ни слова. Под этой зеркальной скалой, на вершине которой уже собралось штук тридцать-сорок насмешливо и торжествующе галдящих «дýхов», им на рассвете предстояло принять свой последний бой на земле.

Про капитана Крапивина знали уже все. Думать здесь было не о чем: нападение на колонну оказалось не случайным, а