Все, что останется - Сергей Леонидович Калинин

— Я?! Но вы меня не знаете!

— А у меня и выбора нет. Я должна кому-то довериться. У вас такие рекомендации, что ничего лучше придумать нельзя. Вы поможете? — Она смотрела не то с надеждой, не то с мольбой.

— Если бы мне кто-то сказал, что я в это могу ввязаться, было бы смешно. — Роберт подумал лишь о том, что заказов нет, и терять этот было так глупо, что он себе не простил бы никогда. — Ну что ж, готовим документы.

— Остался последний вопрос. — Оксана Николаевна довольно улыбнулась и пододвинула к себе лист бумаги. — Мы не оговорили гонорар. Вас устроит? — Она написала цифры и развернула листок к Роберту.

— Если бы спросили меня, я бы озвучил меньшую сумму. — Он усмехнулся. По крайней мере, эти пару месяцев страшными уже не казались.

— Ничего. Готовьте документы. — Она прошла к двери, но, что-то вспомнив, обернулась. — И не тяните. Я хочу все сделать быстрее.

— Завтра я буду у вас в офисе.

— Отлично. Буду ждать. Звоните в любое время.

Роберт вышел за ней, читая во взглядах Маши и Платона немой вопрос и надежду, что у них появляется шанс выкарабкаться из затягивающегося кризиса.

— Ну, что ж, кажется, жизнь налаживается. — Он улыбнулся.

— Ура-а-а! — Маша подпрыгнула от радости.

Платон старался быть сдержанным, но скрыть переполняющие эмоции не смог.

Завтрашний день обещал много работы, и они составляли план, распределяли обязанности и даже потратили деньги, которых еще не было. Слишком много еще нужно было сделать. Но как минимум появилась уверенность, что мертвая точка пройдена.

Глава 22

Домой он возвращался позже обычного, когда уже начинало темнеть. К концу дня привезли картошку, и Олег сначала разгружал машину, а потом пришлось паковать ее по сеткам. Тимур не допускал, чтобы покупатели копались, выбирая, что получше. В конце оставалась мелкая и плохая, которая никому не нужна, а как результат пропадали его деньги. Ничего ужаснее непроданного товара для Тимура не существовало, и окончание рабочего дня в данном случае не имело никакого значения. Ну а проблемы работников и то, что им придется задержаться, его не беспокоили совершенно.

Всегда оживленный рынок смолк, прохожие старались быстрее пробежать этот участок пути, где по вечерам собирались не самые привлекательные личности. Впрочем, Олегу было все равно. Его знали, да и сам он был почти своим в этом мире ночных и скрывающих свое существование жителей. Здесь никто ни на кого не обращал внимания, здесь никто никого не жалел и всем были безразличны чужие проблемы.

Он прошел мимо двух фигур, очевидно растерянных и испуганных, стараясь не слышать всхлипов, но в полной тишине донеслись слова, сквозь слезы и срывающиеся на вздохах:

— Доченька, девочка, что же нам делать?

Они сидели, обнявшись, на скамейке за последним рядом открытого рынка. Девочка лет шести, прильнув к плечу мамы, что-то шептала на ушко, вытирая слезы то себе, то ей. Эти картины повторялись здесь с известной периодичностью. Уходящие в запой отцы нередко выгоняли из дома всех, кто мешал свободе и ограничивал права на отдых. Олег прошел, стараясь не думать о них, но обернулся, поддавшись внезапному порыву, и встретил взгляд девочки, в котором было что-то совсем безнадежное и неожиданно резанувшее по сердцу.

«Нет, мне это сейчас ни к чему. Вечер, поздно. Чем я помогу? У меня у самого нет ничего. А они скоро пойдут домой, муж уснет, и утром все будет, как обычно», — Олег успокаивал себя, но понимал, что в глазах девочки он прочел совсем другое. Не будет у них сегодня дома, и они будут сидеть на скамейке. Скоро подтянутся местные бичи, и, дай Бог, если им удастся уйти спокойно. Ночные улицы жестоки, а слушать несчастные истории никто не будет. Они у всех одинаковы, и пытаться разжалобить здесь кого-то совершенно бесполезное занятие. Он остановился за углом, понимая, что сейчас делает самую большую глупость из всех возможных в его положении. Быстрым шагом, озираясь по сторонам и надеясь, что их не видит никто из знакомых, Олег подошел к женщине.

— Все совсем плохо? — сказал он тихо, но получилось слишком жестко, и молодая мама испуганно вжала голову в плечи. — Не бойся. — Олег постарался смягчить тон. — Просто здесь не самое спокойное место. Если планируешь переждать ночь — лучше иди куда-нибудь в центр. Автобусы еще ходят, и там, по крайней мере, хоть на вокзале переночуешь.

— С вокзала выгоняют. — Она растерянно смотрела на Олега.

— Ты нормальная? Там люди есть. Здесь через час ты будешь одна, и никто за тебя не даст ломаного гроша.

— Нам сказали, чтобы мы на вокзал ни ногой и что меня заберут и отправят в детский дом, если еще раз встретят. — Девочка вытерла слезы и сильнее прижалась к маме. — А я не хочу без мамы.

— Давайте быстрее. А то будет вам. — Он подхватил сумку и, не дожидаясь согласия, пошел в сторону дома.

«Идиот, зачем я все это делаю? Ну, прошел бы мимо», — непроизвольно Олег прислушался и странным образом успокоился, услышав семенящие шаги.

Что-то было в них такое, что заставило изменить себе и твердому убеждению больше не ошибаться. Выжить одному значительно проще, а что теперь делать с этими девочками, слепо бегущими за ним, было совершенно непонятно. Как непонятно, а потому невыносимо было от мысли, что они идут за абсолютно незнакомым человеком, непонятно куда и зачем.

— Вот скажи, — Олег неожиданно обернулся, и они почти налетели на него, — ты несешься за мной зачем? Вот ты знаешь, кто я? А если я маньяк? Вот чем ты думаешь, с дитем на руках? — Он смотрел на испуганную девочку и растерянную мамашу.

— А что нам делать? Нам некуда идти. — Совсем еще молодая девушка собиралась вот-вот расплакаться, и от этого вида стало невыносимо.

— Только не рыдай. Я прошу! — Олег понял, что расчувствовался окончательно. — Не бойся. Но это хорошо, что я попал. Пошли. — Он взял девочку за руку. — Тебя как зовут, золушка? — Он понял, что окончательно сдается под взглядом этой малютки, с золотистыми прядями волос.

— Маринка. — Она подняла глаза, полные слез и надежды.

Олег почувствовал, как детская ручка легла в его шершавую ладонь и схватила изо всех сил, словно боясь потерять эту единственную поддержку.

— Эх, Маринка, — он понял, что теперь бросить их не сможет, — у меня ведь тоже не хоромы. Но, по крайней мере, не под открытым небом. Небось голодная.

— Мы давно не ели. — Она сказала по-взрослому, не жалуясь, словно