Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

никогда) он стал припоминать встречу и разговор. Он ехал, усыпляемый духотой и одновременно взвинченный бессмысленным скоплением людей, сумрачно-резким освещением, слухами о предстоящих днях жары (официальные прогнозы становились все более лаконичными и отрывочными — на один день и не больше). Он вспоминал, то засыпая, то в испуге открывая глаза и не узнавая, где находится, — какой у нее на этот раз был растерянный вид, припухшие губы, и вся она была какая-то притихшая, сжавшаяся. Он вспомнил маленькую ладошку, в которой она зажала билет Союза художников, как будто он, этот дурацкий билет, от чего-нибудь мог спасти! А Союз все мелел и разваливался. И только пышные медлительные блондинки-чиновницы, расхаживающие из кабинета в кабинет и существующие на взносы людей исчезающей профессии, были, казалось, довольны… Он мучительно припоминал, что речь шла о какой-то просьбе, она просила, чтобы он ей помог. А он в тот момент куда-то провалился (глубже подземного ада метро) и ничего почти не слышал. Кроме легкой, нажитой, вероятно, в американских скитаниях, хрипотцы в голосе. Бронхит? Раньше голос был свежее и звонче.

Дома он полистал телефонную книжку. Был почему-то только адрес мастерской, а телефона не оказалось. Возможно, она не успела завести телефон в мастерской до своего отъезда. Кто-то из приятелей говорил, что мастерскую она оставила за собой. А вот квартиру, принадлежавшую мужу (вот туда он несколько раз звонил), они, наверняка, уехав, продали. Мужа он не знал. Никогда не видел и не стремился. Слышал, что по компьютерной части. Да и ее-то за долгие годы поверхностного знакомства видел считаные разы.

Петрарка, что ли, высчитывал, сколько дней за всю жизнь Лауры видел ее на Земле? Но там были сплошные символы и знаки, делающие весомой каждую встречу. Встреча Генриха не была ознаменована никаким памятным общечеловеческим событием. Он увидел ее на выставке графики, куда попал случайно, и сначала не понял, что демонстрируются графические листы этой круглолицей, на подростка похожей художницы. Подростковыми были резкие жесты, постоянное удивление на лице, манера говорить, быстрая и захлебывающаяся, не поспевающая за мыслью. А голос у нее тогда был звонкий, на его вкус даже чересчур.

Ее работы ему не понравились: слишком литературные. Но сама она понравилась настолько, что он бессознательно ходил за ней из одного зала в другой (их было три), пытался уловить цвет и выражение убегающих от его пристального внимания глаз. Спросил имя, понимая, что ведет себя глупо. Имя значилось на пригласительном билете и красовалось при входе на выставку. Но он хотел, чтобы сказала именно ему и имя, а не фамилию, которая могла бы принадлежать мужу (и действительно, принадлежала).

Имя было простым, как дыхание. Ах, Юлия? Собственное свое имя ему пришлось повторять дважды. Генрих, да, Генрих. Вот так, не по-русски назвали. Да он и не русский. Нет, не немец. Да вы не стесняйтесь, спрашивайте. Я отвечу. Я еврей. И вы еврейка? Решили пострадать за компанию, или действительно? А если действительно, то, наверняка, из Испании. Ему иногда снятся сны — как их лучше назвать? Протосны? Об испанском прошлом. Таких, как она, он видел в снах об Испании. (Это было почти как признание.) Он считает себя сефардом, евреем, изгнанным из Испании, хотя никаких свидетельств у него нет. Только сны. Близких родственников у него давно не имеется. Да они ничего не знали, не рассказывали.

…Потом он время от времени встречал ее на каких-то вернисажах общих знакомых. И обязательно подходил, видя, что и она делает едва уловимое радостное движение в его сторону. Завязывался увлекательнейший разговор о самых пустячных вещах. Сначала ему казалось, что разгадка в ее уме, который делает беседу с ней столь увлекательной. Но потом понял, что его просто тянет. Неудержимо тянет. Как бабочку на огонь.

Привязанностей он боялся. Он был привязан к матери, к отцу, но они так внезапно, так дружно ушли от него, что лучше бы он меньше их любил. Он понял, что пережить потерю или измену близкого человека с такой душой, как у него, — почти невозможно.

Он боялся женщин, к которым тянуло. Они таили опасность. Ведь они-то ничего не знали об этом свойстве его души и жили по своим законам…

…Он мог с ней говорить на любую тему — от самой пустячной до интеллектуально-утонченной. Все захватывало. Но он больше вслушивался в интонации, в звуки голоса, тогда звонкого и звенящего, вглядывался в растерянные убегающие от его внимательного взгляда светлые глаза… И все это под маской легкого знакомства и случайных отношений.

Он словно искал, без конца искал в ее облике подтверждение своих снов…

Глава II

Сны о потерянной сестре

Почему ему так не нравилась ее графика? Это же было ее воплощением, ее сутью! Или он боялся по-настоящему вглядеться? Боялся наваждения, которое уже не оставит?

Была одна серия черной тушью на белых листах, которую он про себя окрестил «испанской». У художницы она шла без названия, точно она увидела сон где-то с середины, не зная ни начала, ни конца!

…Всадник с курчавой шевелюрой, напоминающей куст. Изящная головка змеи, высовывающаяся из травы. Черная вьющаяся лента какой-то речушки в горах. Сочетание восточного ориентализма и простых, наивно-детских линий…

Почему он считал эту графику литературной? Не потому ли, что у него был ключ, были сны, которые открывали смысл, возможно, не внятных даже для самой художницы сюжетов и мотивов?

В своих испанских снах он подъезжал на коне к реке, где стирала мавританка-прислужница. Он был в нарядном камзоле, опоясанный мечом, и вошел в роль знатного странствующего рыцаря. Наглым тоном по-испански он просил убраться прочь мавританку, потому что его конь жаждет напиться чистой воды.

Мавританка, одетая в темную хламиду, с грубыми от стирки руками, удивила его яростным взглядом светлых глаз. Он искал сестру, много лет назад похищенную маврами. Найти было почти невозможно, да и страшновато. Что с ней сталось? В лучшем случае, пребывает наложницей в каком-нибудь гареме, в худшем — юродивая, тронувшаяся умом и все забывшая. (Тут, впрочем, «лучшее» и «худшее» было весьма условным.)

На самом деле он искал невесту, а не сестру. Куда везти невесту, он знал. А вот куда везти нищую, уродливую, безумную сестру, которую он помнил нежной и гибкой, играющей с ним в доме отца?

Родители его умерли с горя, после того, как сестру похитили мавры, напавшие на Севилью. О, если бы ей было не семнадцать и она не была бы так нежна, так ласкова, так грациозна! Возможно, тогда