Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Сколько вам лет?

Хозяйка попыталась придать своему голосу оттенок светской любезности. Генрих задумался. Этот вопрос всегда заставал его врасплох. Его реальный возраст совершенно не соответствовал его мироощущению. Приходилось все время припоминать год рождения и заново удивляться — неужели?

— Мне за сорок.

— Я бы вам дала гораздо больше. Но все равно я вас старше. (Генрих не стал оспаривать этой очевидности.)

— Вы мне картину покажете?

— Какой нетерпеливый. Покажу. Муж будет гулять еще около часу. У нас тут гулять, собственно, совершенно негде…

Генрих в упор, чуть иронически по обыкновению, взглянул на лоснящееся, старчески-нежное, горделивое лицо хозяйки.

Она резво подъехала к нему ближе.

— Хотите пошепчемся? На ушко.

— Что у вас с ногами?

В голосе Генриха не было ни сочувствия, ни интереса.

— Ах, это… Это уже лет десять-двадцать. Непонятное заболевание. Диагностике не поддается. Но я не могу только ходить, а все остальное у меня в порядке. То есть, как полагается. Полагается у женщины. Подойдите поближе, не бойтесь. Мы ведь с вами почти ровесники. Как вас зовут?

Генрих не стал отвечать на этот вопрос. Не хотел оставлять в чужом доме звуков своего имени. Из странного, откуда-то из древности идущего суеверия. К тому же у дамы мозги явно набекрень.

— Наклонитесь, капитан Немо, я что-то скажу.

Генрих чуть наклонил курчавую темную голову, и она, обхватив его легкими, совершенно бескостными руками за шею, зашептала, что могла бы его любить, пока муж гуляет. А он бы делал вид, что реставрирует картину, или действительно бы реставрировал…

Его бросило в жар. Вспомнились собственные бредовые сны, старая фрейлина с оголенными плечами и грудью, портрет которой он реставрировал (кстати, очень похожий типаж), и старинный роман, который при перечитывании так его захватил.

О, если бы это была та самая женщина, которую герой романа тщетно желал всю жизнь. Он, наверное, и не заметил бы, что она уже старушка. Или, приметив седые пышные локоны и каталку, испытал легкое мужское отвращение, перемешанное с таким острым, безнадежным, нетерпеливым желанием…

Или если это была бы сестра-возлюбленная его испанских снов, странно слившаяся с одной мало знакомой художницей, к которой его так неудержимо тянуло и с которой однажды, однажды…

Зачем она все испортила?! И через много лет он видел бы только ее сияющие светлые глаза и чувствовал легкое прикосновение рук к шее и голове…

Генрих позорно бежал, даже не взглянув на картину родом из XIX века (если она существовала в действительности, а не в воображении старой дамы).

По дороге к метро он встретил по-военному четко вышагивающего мужа хозяйки. Его белая футболка с непонятной надписью выделялась на фоне пивных ларьков и понурых редких деревьев.

Глава VIII

Душный мир

Он перестал слышать птиц, а ведь еще недавно они пели под его окнами. И на иллюстрации к Озорнику не хватало энергии, порыва, страсти.

Потому что, абсолютно чуждая Озорнику, творческая страсть, противоположная страсти к пустому и бездумному озорству, — должна была озарить Генрихово художество…

Он вел ночной образ жизни, ходил по мастерским приятелей, навещал случайных подружек. Он пытался забыть дом, где была ее мастерская, и никогда не выходил на остановке метро, вблизи ее бывшего дома. Словно странное животное завелось у него внутри, дыхание которого обдавало жаром. Какая-то смертельная болезнь, с которой надо было бороться даже ценой утраты жизни.

Он не должен был больше видеть эту колдунью, прикинувшуюся его сестрой. И какие жалостные, грустные, глупые речи, про змей, живущих в травах, про хлеб, от вкуса которого она отвыкла, про мужчин, от которых бегала… Так он и поверил.

Он боялся привязанностей. Но если уж Бог его не помиловал, он хотел бы, чтобы она, его сестра-возлюбленная, была его единственной, долгожданной. И сама бы это чувствовала. А она кинулась к нему, как к первому встречному. И кинулась бы к любому, кто бы тогда ни пришел. Его век не ценил единичного. Оттого и перестали петь птицы, поющие для двоих. Скоро в моду снова войдут оргии.

…Старушка с голубоватыми, красиво уложенными волосами (или это был парик?) демонстрировала ему и двум его приятелям из Израиля свое врожденное уродство. Оказывается, у нее была не женская грудь, а козье вымя. Один из приятелей был тот, кто подкинул Генриху свою бывшую жену, вызвав ее тонким, неузнаваемым голосом. А другой уже десять лет жил в Израиле, но что-то у него там не складывалось. И последние годы он находился в состоянии нерешительности — возвращаться или не стоит? Единственное, чего он желал, видимо, с полной определенностью — все забыть и начать с «чистого листа». Этот-то приятель (кстати, самый слабый из них живописец), нарушив уговор «чистой визуальности», подскочил к старушке в парике и, заблеяв, стал дергать ее за вымя. Эта сцена потом перекочевала в иллюстрации к Озорнику, где, перенесенная в чопорный XVII век, выглядела еще уморительнее и злее. О, Генриху снова хватало соли, перца, ярости, злобы, нежности, отчаяния, чтобы рисовать эти иллюстрации по ночам, когда умирающий от жары город тихо вздыхал и погружался в полубезумные сны…

Глава IX

Неузнанная знакомая

…Генрих нырнул в Александровский садик, но тени там не было. Разноцветные голландские тюльпаны на клумбах повесили красивые головки. Зато гордо и холодно стояли под палящими лучами зубчатые стены Кремля. У Бунина где-то сказано, что в них есть что-то киргизское. И керамические, весело-беззаботные, по-детски безвкусные фонтанчики по другую сторону, из-за которых современному скульптору так досталось от спесивых горожан, казались чуть ли не противоядием от этой неуправляемой дикой силы. Генриху эта сила была внятна и соприродна душе, потому-то он инстинктивно жался к фонтанчикам.

Женщина на скамейке возле клумбы поблекших тюльпанов неуверенно и радостно его окликнула. Она кокетливо придерживала рукой соломенную шляпку, которые опять вошли в моду, но затрудняли узнавание. Платьице в цветочек. Он ее не знал. Женщина решительным движением сорвала с головы шляпку. Ослепительной неестественностью блеснули рыжие короткие волосы — цвет, рекламируемый последние две недели на телевидении.

Но стала еще незнакомее.

— Я Галя.

Голос жалобный и требовательный.

Генриху пришлось приостановиться возле скамейки и с вежливой гримасой наблюдать, как она встает, отряхивает сзади короткое платьице, надевает шляпку… Все в ней было ему незнакомо и все неприятно раздражало, включая цвет волос и шляпку. Но ему ведь вообще мало кто нравился.

— Сели бы лучше в тень.

Сказал первое, что пришло в голову.

— А я наслаждаюсь, когда за тридцать. Особенно люблю запах горящих