Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Гали, Тани, Мани не помогают его остудить. Лишь путь через горы в Севилью, когда на ночном привале между девушкой и мужчиной положен меч. Но невыразимая тысячелетняя тяга все равно кидает их друг к другу.

Генрих позвонил (на этот раз подъезд был освещен). Открыл художник, которого он когда-то где-то видел, но имя забыл, а картин и вовсе не помнил.

— Кто? Ах, Юля? Она уехала.

— Куда?

Художник заметался по мастерской, перекладывая с места на место запыленные альбомы по искусству. Генрих взглянул на диван, покрытый красной накидкой. Белый холод простыней в душную ночь. Неужели Генрих и она друг друга касались? Неужели он был с ней? Почему же она не ощутила его неутолимого жара? Почему он сам повел себя так грубо, так глупо?! Ведь верить нужно только этому жару и больше ничему, никому…

— Вы не ответили. Куда уехала?

— Честно говоря, не знаю точно. Я тут просто иногда работаю, спросите лучше у Сергея Путятина или Ильи Пряхина. Не знаете их? Я их тоже мало знаю. Пряхин, кажется, хороший график. Но сейчас все больше по рекламе ударяет… А она на днях — вчера или позавчера? Из-за жары все путается… Собрала вещи и сказала, что муж будет ждать в аэропорту. Мол, не надо провожать. Мужу предложили какой-то грант в Америке, но не по специальности, а она все твердила про Исландию. Все время про Исландию. Кажется, ей там обещали выставку или что-то в этом роде…

Художник точно боялся, что Генрих его прервет, и говорил без передышки.

— Она жива?

— Что? Что вы сказали?

— Юля жива?

— Уж не думаете ли вы, что я… Я иногда приходил. Тут хорошо работается. Послушайте, вам что — негде переночевать? Я бы пустил, но нет чистого белья. На простыне какие-то бурые пятна, точно и впрямь кого-то тут… Я-то сплю на полу, на коврике, так прохладнее. Езжайте в Исландию. В Исландии вы ее найдете. Только трудно оформить визу…

…Во сне — в том убегающем, серебристо-сером и черно-красном, вспыхивающем огнями ночных светлячков сне — он снова увидел себя и ее, пересекающих горный перевал. Лошадь устала, но они боялись спешиться. Она сидела сзади, у него за спиной и по-детски держалась за его шею.

Боялись спешиться, потому что они друг друга узнали. Он узнал ласковое движение ее огрубевших от стирки чужих нарядов рук. А она узнала его затылок, его курчавую голову, к которой в юности шутливо и ласково прикасалась. И оба знали, что никакие клятвы, данные им этой огрубевшей и поблекшей в неволе девушке, их не спасут. Он искал в чужих краях сестру, а нашел единственную, драгоценную…

Они оба боялись спешиться, и красное солнце вставало над горами знаком предостережения, но и знаком страсти.

Куда он ее вез?

В опустевший, притихший дом отца? В севильский монастырь? В свой, существующий пока только в воображении дом? Он и сам не знал…

ТЕМЫ И ВАРИАЦИИ

ИТАЛЬЯНСКИЕ НОВЕЛЛЫ

Дама и гипнотизеры

Славный город Пиза был в свое время известен не только Пизанской башней, но и замечательным лекарем-гипнотизером, мессером Мейером, который исцелял своим искусством всю округу. Многие, в особенности дамы, столь уверовали в могущество сего ученого мужа, что заказывали живописцам его портреты и потом исцелялись от различных болезней, глядя на эти, чаще всего довольно топорные изображения. Некоторые уверяли, что портреты доктора снимают зубную и головную боль, помогают при бронхитах, плевритах, катарах и даже при той таинственной болезни, которую юный Марк Дипсидо завез из Южной Африки, успев ею заразить в Пизе большое число заблудших особ мужского и женского пола.

Поэтому можно себе представить, сколь популярны были приемы у самого чудесного лекаря, на которые допускались лишь люди, особо отмеченные благородством, знатностью, а то и простой удачливостью или даже настырностью.

Надо сказать, что доктор предпочитал принимать больных в собственном скромном кабинете, не снисходя до визитов даже к самым именитым и высокопоставленным жителям Пизы. При этом был он не сребролюбив, вел жизнь умеренную и скорее отшельническую, не состоял ни в каких Партиях и не увлекался пирами. Все это вместе вызывало столь бешеную зависть представителей его профессии, что если бы зависть могла материализоваться, то доктора немедленно убило бы разрядом ненависти чудовищной силы. Но так как одной зависти для этого все-таки пока недостаточно, коллеги, каждый поодиночке и все вместе, постоянно судили-рядили, как извести проклятого врача.

Была в Пизе одна знатная дама, молодая и прекрасная собою вдова, которая буквально помешалась на гипнотизере и устроила в своем дворце нечто вроде музея, где собирала и хранила как реликвии все, что относилось к доктору Мейеру. Тут были его многочисленные портреты, как принадлежавшие кисти известных художников, так и за грош купленные на базаре, чашка с отколотой ручкой, из которой он по утрам пил какао, кожаный футляр от его окуляров, выброшенный за ветхостью, и другие мелочи быта, с большим трудом и тщанием ею собранные. Усердие дамы заходило столь далеко, что она даже составила его генеалогическое древо, восходящее прямехонько к праотцу Моисею, что, к слову сказать, еще более распаляло недоброжелателей доктора, не терпевших инородцев.

Дама была глупа, хороша собой, экзальтированна. Вот ее-то и решили использовать местные лекари для сведения счетов с собратом. В особенности усердствовал некий Чумакино, прозванный так по названию болезни, на которой он специализировался и с которой тщетно боролся.

У гипнотизера Мейера был помощник, племянник, несколько на него похожий — такой же рыжебородый и огнеглазый, но, в силу более молодого возраста, не отличающийся Мейеровой сдержанностью и рассудительностью. Этим-то сходством внешнего и различием внутреннего решили воспользоваться Чумакино и компания.

Надо признаться, что экзальтированная дама видела Мейера лишь издалека, когда он, прорываясь сквозь толпу страждущих, шел в свой дом, да на портретах, весьма вольно трактующих внешность лекаря. Поэтому, когда Чумакино устроил ей прием у «самого мессера» и она, войдя в кабинет, обнаружила рыжебородого, стройного и живого человека, то ничуть не усомнилась, что перед нею сам чудесный лекарь. Его молодость ее приятно удивила. На самом же деле это был племянник Мейера — Натан.

Лжедруг доктора Мейера Чумакино успел шепнуть Натану, что пришедшая дама без ума от него, и при этом столь многозначительно мигнул, что род болезни дамы не оставлял никаких сомнений. Тот же Чумакино постарался, чтобы в кабинете доктора Мейера за портьерой скрылись в этот вечер двое слуг, которым было приказано тщательнейшим образом