Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Юдифь и судьба

Манассия умер во время жатвы ячменя от солнечного удара, и все думали, что Юдифь затворилась от скорби по мужу. Перестала жить в своем роскошно убранном доме, а велела построить на крыше нечто вроде шатра — летом он раскалялся на солнце, а зимой и весной его мочили дожди и трепал ветер. Но ей было все равно. Она почти умерла. Когда жив был муж, она тоже почти уже не жила, — но положение обязывало, и она делала вид, что живет, и улыбалась соседкам, когда шла за водой к источнику. А они смотрели на ее фигуру — еще не? Она нарочно надевала просторные развевающиеся наряды, чтобы соседки оставались в неведении; тогда эти наряды были цветными, из яркого нежного виссона, теперь же, живя по будням в шатре и погрузившись в дремотное оцепенение, она одевалась во вретище. Она была меньше всех малых и обездоленнее самых обездоленных. По древнему закону на ней, бездетной, должен был жениться ближайший родственник мужа.

Родственники у того были, но каким-то образом всем удалось уклониться от этой обязанности, благодаря ли богатству, хитрости или связям, — Бог весть.

Один из них навестил ее, когда она в серой ветхой рубахе молилась, склоняясь лицом к каменному полу, даже не покрытому циновкой. Молясь, она случайно увидела, как сквозь щель приоткрытого полога мелькнули чьи-то быстрые глаза. Потом служанка сказала, что это был родственник мужа — Ефрем. Больше он не заходил, видимо, тоже сумел откупиться. Юдифь была вдовой и оставалась девственницей — это было ее ужасной, постыдной тайной. Манассия же, дородный, суровый, малословный, когда был жив, относился к ее девству спокойно — ну и что? Не получается, и не нужно, значит, такова Божья воля; он любил толковать религиозные книги и пировать по субботам с родственниками. Жены он почти не замечал и словно бы осуждал ее за что-то. Она действительно очень боялась в первую ночь, и во вторую, и в третью. А через несколько лет она стелила себе в небольшом чуланчике под лестницей. Ей пришлось распустить почти всю прислугу, чтобы не болтали, осталась только самая преданная — Ривка, ее ровесница, но полная, веселая, с сильным низким голосом и изворотливым умом — ее противоположность.

Ривка и привела к ней в шатер одну полубезумную девицу, за которую некогда заступился родственник Юдифи, теперь скончавшийся. Говорили, что он ранил ножом ассирийца, приехавшего в Ветилую торговать финиками. Безумная узнала в торговце одного из своих оскорбителей, и родственник, случившийся на базаре, всадил в ассирийца нож с драгоценной рукояткой.

Потом собрался суд, но родственника Юдифи оправдали, поговаривали, правда, что это влетело ему в копеечку. А безумная пользовалась с тех пор гостеприимством семейства Юдифи.

Поначалу безумная молча сидела в углу шатра. Юдифь в щель занавеса, — за которым обычно спала, молилась, читала или ела свою скудную еду, — тоже молча, сосредоточенно за ней наблюдала. Потом Юдифь стала выглядывать из-за занавеса, и они начали беседовать, но служанка Ривка, прислушиваясь к этим беседам, мало что в них понимала.

— Почему? — тихо спрашивала Юдифь.

— Иноплеменники, госпожа, — откликалась безумная из своего угла.

— Сколько? — голос Юдифи срывался.

Безумная молчала, потом начинала медленно загибать пальцы. На этот вопрос она, по наблюдению Ривки, каждый день отвечала по-разному. Сначала она загнула три пальца и задумчиво прошептала: «Три». На следующий день, дрожа и волнуясь, показала все десять пальцев и словно бы искала какой-то недостающий, но, не отыскав, опять показала две узкие смуглые ладони.

А через несколько дней Ривка услышала мелодичный тоненький голосок, как у тех птиц, что изображались на судах, приплывающих со стороны Понта. Рассказывали, что птицы эти завораживали своим пением.

— Несчетное количество, госпожа.

— О! — вскричала Юдифь. — Но ведь ничего не бывает без Господнего попущения. Он хотел тебя испытать.

Тут безумная вскочила и прошлась по каменному полу колесом, да так ловко! Вообще разговоры с Юдифью ей явно шли на пользу — она порозовела, осмелела, ела уже не только хлеб и фрукты, но также рыбу, которую по просьбе Юдифи приносила безумной Ривка.

Теперь, затаившись на своем коврике в углу шатра, она, казалось, с жадностью ожидала вопросов хозяйки, но та расспрашивала с осторожностью.

Ривка, которой надоели все эти недомолвки, где-то раздобыла список с хронографа, который составлял местный житель, старец Симеон, запечатлевший в нем и это, некогда потрясшее Ветилую событие. С трудом разбирая витиеватое начертание букв, она теперь зачитывалась полновесным, слегка архаичным описанием того, как иноплеменники «открыли ложесна девы для оскорбления, обнажили бедро ее для позора и осквернили ложесна для посрамления».

Благодаря хронографу безумная сильно выросла в ее глазах. Возможно, его текст войдет в состав священных книг, тогда и о приключившемся с безумной будут читать бесчисленные поколения. Вскоре безумная исчезла. Говорили, что видели ее в труппе бродячих актеров.

Когда кто-то из жителей Ветилуи пристал к актерам, зачем они связались с чокнутой, те были очень рассержены. Здесь все такие, — был ответ, а безумная радостно хохотала, потряхивая тимпаном.

В это время уже всем, кроме бродячих актеров, направляющихся в Ливан, было не до веселья. Навуходоносор, ассирийский владыка, озлившись на соседей за то, что не поддержали его в войне и не считали Богом, послал на местные племена огромное войско во главе с Олоферном. На базарах шептали, что Олоферн — великан с бычьими ногами. Под водительством этого-то монстра были покорены все земли вокруг Иудеи, и перед ассирийцами предстала маленькая нагорная страна, о которой они и не слыхивали. И вновь по базарам забродили слухи. Говорили, что войска Олоферна приближаются к Ветилуе.

Но старейшины города хранили спокойствие, и только воины готовились к обороне, чистили оружие, укрепляли стены.

Но тут вновь по базарам разнесся слух — страшнее прежних. Ривка сообщила об услышанном молящейся в шатре Юдифи. Как всегда по будням, Юдифь была во вретище, бесформенном и бесцветном, бледная, с исхудалым печальным лицом.

— Госпожа моя, мы погибли! — вскричала Ривка. — Кто-то надоумил Олоферна, что Ветилую можно взять без всякого сражения. Нужно только перекрыть источник у подошвы горы, и мы погибнем от жажды! Госпожа, что же будет с нами?

Но Юдифь это известие мало встревожило. Она и так полужила и, казалось, утратила способность ожидать чего-то в будущем, будь то хорошее или дурное. Она и молилась-то по привычке — ей не о чем было просить Бога, и жизнь ей была не