Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Юдифь, — бормотал он в беспамятстве, — Юдифь!

Она подошла ближе и стала поглаживать ему голову, усыпляя. Тихо и легко прикасалась губами к его лицу, потным волосам, глазам. От него пахло вином и силой и он наверняка бы совершил свое путешествие без всяких остановок и вышел в цветущем саду.

— Спи, спи, — шептала Юдифь.

— Не спи, не спи же, — шептала Юдифь.

— Юдифь, девочка, козочка, — бормотал пьяный Олоферн, умиротворенный и счастливый. Он заснул, убаюканный ее воркованием и поцелуями.

Во сне он, взяв Юдифь на руки, шел навстречу ее Богу, сиявшему неуловимым ликом из-за белых башен Ветилуи. Юдифь поняла эти сонные грезы, как чувствовала всё, о чем думал и что переживал Олоферн. Ей потребовалось сделать большое усилие, чтобы отогнать от себя его грезы, а не разделить их с ним. Ее взгляд, блуждая в поисках защиты, уперся в меч, прикрепленный к столбику на ложе. Увидев этот меч, Юдифь мгновенно поняла Божий замысел, и еще поняла, что осуществить его не сумеет. Она — робкая женщина и поднять руку на Божью тварь не в силах. Даже таракана она ни разу не убила, не то что человека. Олоферн был добр к ней, он любил ее, он хотел даже принять ее Бога.

— Ривка! — вскричала Юдифь, размазывая по нарумяненным щекам слезы. — Иди сюда, скорее, скорее!

Верная подружка ожидала ее у входа и сразу же вбежала за занавес.

— Вот! — Юдифь показала ей на меч и провела ребром ладони по шее. — И сюда положи. — Она показала на рогожу от лепешек, уже съеденных, которую хозяйственная Ривка подобрала после пиршества и держала при себе. — А потом сразу иди за мной из шатра.

— Пропустят, госпожа?

— Пропустят. Скажем, что после… после полагается омовение.

Сама Юдифь сразу же выскользнула на воздух — телохранители военачальника ее охотно пропустили, посмеиваясь и отпуская какие-то свои, солдатские шуточки, к счастью, ей непонятные. Через некоторое время вышла и Ривка, волоча в руке слабо стянутую рогожу. Азат двинулся за ними, но Юдифь его остановила движением руки. Ривка что-то прошептала по-ассирийски, стараясь скрыть от Азата свой мешок.

Была почти такая же темная ночь, как и та, первая. Они шли сначала медленно, потом бежали, с мешка капала кровь, и сердце у Юдифи временами останавливалось. Уже светало, когда на взгорье они увидели белые башни Ветилуи. Увидев эти башни, Юдифь больше не смогла сдерживаться. Она стала громко, истошно кричать:

— Озия, это мы! Озия, мы вернулись! Открывай же нам!

Озия, действительно, был в это время у ворот. Он стоял теперь на страже каждую ночь.

Ворота быстро открыли.

— Что? Как? — подбежал к женщинам Озия, быстро оглядывая их лица, одежду, странный кровавый мешок.

— В мешке голова Олоферна, — задыхаясь, проговорила Юдифь. — Пять дней сегодня истекают. Он не совершил со мною скверного и постыдного греха! — и разрыдалась, безудержно, со всхлипами, по-детски.

АНЕКДОТЫ ИЗ ПУШКИНСКИХ ВРЕМЕН

(ТРИПТИХ)

Потомки Азров

На балах барышня Крюгер сидела в сторонке. Но не тихо и обреченно, как сидят старые девы, а с живым и даже несколько вызывающим выражением смуглого лица. Возможно, это выражение и отпугивало кавалеров, а еще непривычная смуглость кожи, чернота волос и глаз. «Слишком чернява» — так это определялось светской молвой. Между собой модные сплетницы и сплетники судачили об ее отце, обрусевшем австрийском бароне. Им не нравился его нос. Его жесткие курчавые волосы вдоль круглой плеши. И выговор какой-то гнусавый. Не течет ли в Зизи Крюгер кровь, о которой в свете лучше не упоминать? Правда, ее матушка была вне подозрений — из старинного рода Гагариных, но обедневшая чахлая ветвь. Ветер в карманах. Вот и выдали за барона, о состоянии которого ходили противоречивые слухи. Впрочем, говорили, что в молодости был хорош, да и сейчас еще, появляясь в свете, удивлял стройностью, смуглым глянцем выбритого лица и щеголеватостью сюртука, заказанного, как он любил повторять, у знаменитого венского портного. Мать и дочь тоже одевались у этого портного, выделяясь в обществе московских дам какой-то особой простотой наряда, не то изысканного, не то бедноватого.

Зизи была тут чужачкой. «Слишком чернява» — говорилось не только о ее внешности, но и о манере себя держать, чересчур непринужденной для девушки, и одеваться более блекло и просто, чем было принято, и о ее домашних привычках. Поговаривали, что она курит, по утрам обходится без горничной, читает газеты и при этом надевает очки, тоже выписанные из Вены, из самого лучшего магазина оптических приборов. (Подробности, вероятно, шли от любящего прихвастнуть отца.)

Вот эти-то очки не могли ей простить не только дамы, но и мужчины.

— А вы знаете, что она читает газеты? — ошарашивали какого-нибудь молодого дипломата, только что прибывшего из Стамбула или Афин и разбежавшегося пригласить Зизи на танец; дипломат озадаченно вскидывал голову, и тут его добивали: — Читает газеты в очках?

После этого на танец приглашались Катиш или Надин, такие хорошенькие в своих легчайших розово-голубых платьицах.

Однажды на балу у Вязьмитиновых два франта заключили между собой пари, что один из них шутки ради возьмется ухаживать за этой дурнушкой Крюгер, дабы доподлинно выяснить, действительно ли она при чтении газет надевает на нос очки. Очки нужно было предъявить потом в качестве доказательства победы. Осуществлять пари взялся наследник одной из знатнейших русских фамилий — князь Долгорукий, только не Юрий (Юрием был его младший женатый брат), а Петр. Петенька, как называли друзья этого высоченного смазливого малого, умудрился закончить Царскосельский лицей, но почти ничего не вынести из преподававшихся там премудростей. Приятели отца посадили Петеньку в департамент по иностранным делам. Попечением тех же приятелей он прошвырнулся по Европе в свите Великого князя. Вернувшись в Москву, Петенька служить отказался, попробовал было переводить с английского Байрона и Шекспира, но дело не пошло. Тогда засел за Гёте, но и тут его переводы, тиснутые в «Северной пчеле», были разруганы в пух князем Вяземским. Петенька побледнел, притих, впал в меланхолию. Тут-то друзья напомнили молодому мизантропу, что в жизни существуют не только науки и искусства, но также вино, карты, лошади и конечно же милые женщины, в особенности же милые танцорки и цыганки.

Петенька поехал на бал, изнемогая от чувства собственной никчемности, а вернулся другим человеком, почти Наполеоном. Выяснилось, что он красив, ловок, может нравиться женщинам всех возрастов и его неудачи на поприще науки и искусства ни одну из них не смущают. Знатный род и деньги отца давали