Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Петенька Долгорукий навел лорнет на Зизи Крюгер одновременно с приятелем — Иваном Ртищевым. Петенька был близорук, и лорнет, бывший у Ртищева лишь атрибутом моды, в его случае служил прямо по назначению. Сквозь стекло он разглядел черные живые глаза Зизи.

— Ну как? Слишком чернява, не правда ли? — Ртищев явно наслаждался затеянной интригой. — По мне, так вообще урод.

Петенька спрятал лорнет и шутливо вздохнул:

— Да, неказиста. Асимметрическое какое-то лицо, ухмылки, гримасы. А глаза черные и выпуклые, точно у мартышки.

— Если проиграешь, отдашь своего каурого.

— А ты, если проиграешь, отдашь своего гнедого.

Петенька, глядя на Ртищева, как в зеркало, слегка охорошился, поправил свисающую со лба светлую прядь и предстал перед Зизи.

Она не дала ему рта раскрыть, скорчив обычную свою гримаску:

— Не танцую.

— Зачем тогда ездите на балы?

— Родители заставляют. Грозятся выгнать, если не буду выезжать. А танцевать заставить не могут. Я им отвечаю, что нога болит.

Она из-под длинного платья пошевельнула ногой в атласной туфельке, и Петенька невольно заметил, что ножка маленькая и изящная.

— А поговорить не желаете?

— Поговорить???

Петеньку даже несколько ошарашила бурная реакция Зизи на его предложение.

— Поговорить о чем? О погоде? О политике? О нарядах? О еде? Не о пушкинских же «Цыганах» тут разговаривать!

— Почему бы и нет? Я, правда, еще не читал. Между прочим, я закончил то же заведение, что и молодой Пушкин.

— Вы правду говорите?

Живые, «мартышкины», как обозвал их Долгорукий, глаза Зизи уставились на него не без интереса.

— Я дворянин и привык не лгать! — В эту минуту Петенька очень некстати вспомнил о своем пари, из-за которого и беседовал с Зизи. — Это то немногое, что у меня есть.

— А разве у вас есть «немногое»? Мне отец на вас показывал. Сказал, что вы ужасно богаты. Вы ведь Долгорукий? Юрий?

— Не Юрий, а Петр. И говорю я не о деньгах.

Мысль о некоторой фальшивости собственных слов была Петеньке неприятна.

— Танцевать! Танцевать!

К ним подскочил распорядитель, стараясь либо оттеснить к стенке, чтобы не мешали танцующим, либо принудить к танцам. Петенька отвел Зизи чуть в сторону — они и в самом деле мешали развернуться кадрили.

— Вы ведь принимаете? Я что-то запамятовал, по каким дням.

— Мы не принимаем. — Зизи сморщилась в смешной гримаске, изображающей отчаяние. — Отец говорит, что слишком накладно. Мне кажется, это болезнь.

Петенька забеспокоился, услышав о болезни. Он был страшно мнителен и подумал, что Зизи говорит о своей простуде, подхваченной на балу. Но простуда заразна.

— Вы заболели?

— Я об отце. Мой отец чудовищно скуп.

Петенька изумился. В его кругу не принято было обсуждать с посторонними вещи столь интимные.

— Вы всегда выдаете первым встречным ваши семейные тайны?

— Я редко бываю на балах. И знакомых у меня тут почти нет.

И опять прямота Зизи обескуражила молодого человека. Он привык, что дамы кичатся своими успехами в свете, а эта так сразу и говорит о своих незадачах.

— Могу я надеяться…

Зизи нетерпеливо прервала его церемонную фразу:

— Завтра с утра. Возле высокой беседки со звездным верхом. Знаете дом купца Колыванова у Яузских ворот? Мы там снимаем.

Она помахала ему ручкой в розовой перчатке, заморгала «мартышкиными» глазами и исчезла…

На вопросы Ивана Ртищева Петенька отвечал неохотно. Он то и дело впадал в странную задумчивость, из которой верный друг выводил его крепким потряхиванием за плечо.

— Ты что? Разве не урод?

А Петенька как раз и пытался представить себе лицо Зизи Крюгер, подвижное, живое, смуглое, в темных родинках, с темными «мартышкиными» глазами, — и понять, почему ее считают такой дурнушкой. Во всей этой «обезьяньей» живости был, несомненно, был определенный шарм.

Рано поутру молодой Долгорукий, изменив привычкам последнего времени, был уже с помощью камердинера одет, выбрит, надушен и готов для визита в семейство Крюгеров.

Возле мрачного каменного дома с веселой зеленой лужайкой, тянущейся вдоль берега Яузы, он остановил коляску и отпустил кучера Антона, с детства ему прислуживающего. Петенька хотел войти в дом, чтобы лакей доложил о его визите. Но тут его окликнули. Зизи Крюгер, смеясь, махала ему с лестницы, ведущей на верх беседки. Он вспомнил, что там и была назначена встреча.

Беседка оказалась скорее башней, вознесенной высоко над городом, с крутой и обшарпанной деревянной лесенкой. Петенька с детства боялся высоты, но полез, опасаясь и за свою жизнь, и за белоснежную, с широкими рукавами рубашку (нечто в байроническом духе, очень ему идущее). То ли лестница была крутенька, то ли мысль о пари возбуждала, но наверх Петенька взобрался с сердцем, почти выпрыгивающим из груди. На последней ступеньке он поднял голову и увидел прямо над собой, совсем близко, смуглое, в родинках и легком пушке лицо дурнушки Крюгер, показавшееся ему прелестным. И еще эти губы, пунцовые, подвижные, то язвительно, то весело смеющиеся. Кто сказал, что она дурнушка, урод и «слишком чернява»? Петеньке очень захотелось поцеловать Зизи в ее смуглую щеку, но он чинно взял для поцелуя руку. Однако Зизи со смехом вырвала руку и сама его поцеловала, едва коснувшись щеки. Петенька покраснел.

— Ой, я забылась, простите! Я ведь жила все время у тетушки в Вене. А там так принято.

— Лестница у вас крутая.

Петенькин голос был хрипл и выдавал волнение.

— Я привыкла — бегаю туда-сюда. Пойдемте — покажу вам телескоп. По ночам мы с доктором Избахом наблюдаем звезды.

— Звезды?

— Да, звезды. Доктор Избах студентом учился у самого Иммануила Канта, и тот заразил его своей любовью к небу и звездам. Можете приложить глаз к объективу.

Петя приложил, поморгал, прищурился. Перед глазами все плыло. Он видел, в сущности, только смеющееся, узкое, в родинках лицо этой иудейской принцессы.

— Я мечтаю вернуться в Вену и заняться естественными науками. В Москве — невозможно. Женщины тут так ничтожны! В Вене я хотела бы брать уроки у университетских профессоров. Почему вы не смотрите в телескоп?

Петенька мог бы ответить, что смотрит на руки, глаза, губы Зизи, но промолчал. Он помнил, что ему необходимо раздобыть ее очки. Ему самому неудержимо захотелось увидеть ее в очках. Очки были его последней надеждой. Вот увидит ее в очках — мартышкиных очках (он знал наизусть эту смешную басню) — и все пройдет. Наваждение пройдет. И он, как все, поймет, что она «слишком чернява».

— А, вам наговорили…

Она усмехнулась, наморщив нос, вынула из кармана белой холщовой юбки что-то невесомое и