Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

мила. Ривка рыдала у полога Юдифинова закутка, а Юдифь недоумевала — стоило ли так рыдать из-за лишних нескольких лет? И такое равнодушие оковало сердце ее, что не жаль ей было ни прекрасного города, где родилась и прожила свою жизнь, ни неповинных жителей. Ведь и себя ей было не жаль. Только бы скорее, — думала она, молясь. Смерть от жажды? Пускай! Какая разница, от чего? Запасы воды в доме были. Но постепенно стали они скудеть. И вот уже Ривка, плача, сообщила, что остался один кувшин речной воды. В тот день весь город наполнился женским плачем, видимо, и у соседей вода кончалась. Тут-то старейшины города, Озия, Хафран и Хармин, объявили, что будут ждать Божьей помощи еще пять дней, а если она не придет, Ветилую придется сдать врагу.

Юдифь узнала об этом решении от Ривки, и оно шевельнулось в ее сердце странным вопросом. Почему старейшины предложили ждать пять дней, а не три и не восемь? Разве можно искушать Бога каким-то человечьим сроком? И не все ли случается по Его воле, минуя хотения людей, которым и они, человеки, сами непонятны, не то что Бог? Вообще-то можно было сообразить, почему старейшины выбрали срок в пять дней — за это время должна была полностью истощиться припасенная горожанами вода, и еще предполагалось, что уже вернется тайный гонец, посланный в Иерусалим для получения разрешения смягчить ритуальные запреты на еду и питье. Но это были человечьи резоны. Божьи же промыслы никому не ведомы. Сознание Юдифи потрясло это ребяческое желание командовать Богом. А Бог сам знал, что ему делать. Он знал, кого утешить и кого спасти. Он был богом обиженных, упавших духом, исстрадавшихся. Тех, кому утром нечего было ждать от наступающего дня, а вечером не хотелось видеть утренний восход. Он мог все, он мог даже ее иссушенное сердце озарить надеждой и ее увядшее тело напоить соками жизни.

Юдифь заснула в эту ночь, как обычно, на скудной подстилке в закутке своего шатра, но обычно ей сны не снились, а тут приснился удивительный сон. Ей приснилось детство, когда все окружающие так восхищались ее красотой, тростниковой гибкостью, смышленостью. Она была самой красивой девочкой Ветилуи и хотела быть самой счастливой, но куда ушли все эти надежды и мечты?

Ты пойдешь, — вкрадчиво нашептывал ей Бог обманутых и разуверившихся, — и сделаешь то, что можешь только ты. И если у тебя получится в течение этих пяти дней, то это я проявил свою благую волю и спас свой народ, а не получится, то… И глазам Юдифи представились потные ассирийские воины, их жадные руки, щекочущие бороды, скользкие жирные губы. И вот уже один, два, три — не хватает пальцев на обеих руках — делают с ней то, что не удавалось ее мужу, и еще, еще бегут, бесчисленные, как песок в пустыне, и жадно, грубо, ненасытно наседают, лапают, мнут, и она кричит, задыхаясь от ужаса и исступления. Пострадать так ради своего народа и Бога, который его испытует? Или просто умереть от жажды вместе со всеми жителями Ветилуи?

С нею ли Бог, она не знала, это нужно было испытать на себе таким чудовищным и беспощадным способом. Но лишь ее деяние могло спасти крепость и неразумных старейшин, ограничивших Бога своим собственным сроком, — это она знала.

Она велела Ривке приготовить праздничную одежду, разделась у себя в закутке, и хотя был недостаток воды, сумела обтереться благовонными настоями трав, втерла в кожу миро и амбру. Затем надела нарядное легкое одеяние и все украшения, перстни и запястья, которые у нее имелись. Войдя в дом и засветив светильники, она поспешила к зеркалу и увидела, что лицо ее бледно, а в волосах много седины. Тогда она натерла щеки соком граната, а волосы обвязала широкой пурпурной лентой. Была ли она теперь красивой? Худущая, одежда болтается как на огородном пугале, скулы обтянуты кожей, волосы с подозрительной сединой, — но темные глаза горят, а драгоценные украшения и благовонные притирания придают ее облику что-то странное и неуловимо дразнящее, словно ее невинность и детское простодушие вступили в спор с этими женскими ухищрениями красоты, опытной и зрелой, загадывающей далеко вперед и рассчитанной не только на любование.

Юдифи хотелось рассказать о своем замысле старейшинам, в особенности Озии, которого выделила за доброту лица, — сказать необходимо было, иначе им с Ривкой не откроют городских ворот и не выпустят к ассирийскому войску. Но уже решившись, она оробела — кто она такая и что будет, если все ограничится персидскими воинами, нашедшими в них с Ривкой нежданную добычу? Тогда она послала к старейшинам Ривку, а до того попросила служанку собрать пригодной для евреев еды — лепешек, вина и масла — дней на пять, не больше.

Ривка все это собрала, поплакала и повздыхала, глядя на странно вырядившуюся хозяйку, и поплелась к старейшинам сообщить, что сегодня ночью они отправляются в стан к Олоферну, дабы свершить угодное Богу. Старейшины были озадачены, но так как и они не знали доподлинно, какими путями ходит Бог, то решили не перечить свихнувшейся вдове. Погибнет так погибнет, а вдруг? И дали приказание открыть ворота ровно в двенадцать часов.

Незадолго до двенадцати Юдифь со служанкой вышли из дому. Одежда на Юдифи была легкой, Ривка совала ей пуховую накидку, но Юдифь ее отбросила — и вот теперь дрожала от вечернего холода, хотя, возможно, это был внутренний озноб. В руках Юдифь несла, помогая служанке, лепешки, завернутые в холстину. Ривка тащила сосуды с маслом и вином, спотыкаясь от тяжести и темноты. Каждый шаг Юдифи сопровождался звоном ее серег и запястий — ассирийцы услышат этот звук и изловят их даже в кромешной тьме. Снять? Но Юдифи хотелось быть красивой. Это было сейчас ее единственное оружие, опасное и для нее самой, обоюдоострое. Она прижималась к Ривке, которая напялила что-то теплое и бесформенное и теперь горя не знала. У ворот их окликнула стража. Тут же стоял и Озия, которого донимали бессонница и дурные предчувствия. Он решил-таки пойти посмотреть на эту странную вдову, направляющуюся в пасть ко льву. Стражник приблизил к лицу Юдифи горящий факел, и Озия был поражен внезапно открывшейся красотой ее лица. Он-то помнил ее блеклой дурнушкой, вечной постницей. Было не до приветствий и разговоров. Юдифь все сильнее дрожала и хотела только одного — скорее попасть в ассирийский стан. Озия, освещенный факелом, махнул двум стражникам рукой, и те, посмеиваясь, открыли скрипучие ворота и сразу же после