Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Натан усадил даму в мягкое, обитое зеленым бархатом кресло, положил ей на голову руку, что-то быстро прошептал и мгновенно усыпил. Тогда он встал возле дамы, скрестив руки и наклонив голову, и начал задавать вопросы:

— Вы меня действительно любите, госпожа?

— Люблю, — откликнулась спящая дама.

— Вы чего-нибудь от меня хотите?

— Не знаю, — отозвалась дама.

— Вы желаете мне добра?

— О да! — воскликнула дама.

Натан внимательно посмотрел на спящую, задержался на прелестном, пылающем пунцовым румянцем лице и вышел из кабинета. Через минуту он вернулся туда с Мейером, который отдыхал у себя в покое за чтением «Песни песней».

— Послушайте, дядя, — сказал он. — Я впервые верю, что меня любят. Эта дама призналась в любви ко мне, находясь в гипнотическом состоянии, когда солгать невозможно. Она сказала, что любит, что не заинтересована в моих деньгах и желает мне добра. Если не возражаете, я на ней женюсь.

Доктор пристально взглянул на спящую в кресле даму, подошел к ней ближе, положил ей руку на голову и сказал тихо и отчетливо:

— Я доктор Мейер. Вы меня любите, дитя?

— О да! — ответила спящая дама.

— Вы хотите моих денег?

— О нет! — откликнулась дама.

— Вы желаете мне добра?

— От всего сердца! — воскликнула дама.

Мейер взволнованно прошелся по кабинету и тихо сказал племяннику:

— Видимо, она приняла тебя за меня. И если это так — я на ней женюсь!

Тут оба перешли на непонятный для сидящих за портьерой слуг язык, бурно жестикулировали, спорили, над чем-то громко смеялись и гневно вскрикивали, толкали друг дружку локтями — словом, вели себя как совсем обезумевшие люди.

Наконец оба вспомнили про спящую даму, но висевшее в кабинете громадное венецианское зеркало показало, в каких растерзанных и взлохмаченных субъектов они превратились после своей беседы. Оба скрылись в своих покоях, двери от которых находились по обеим сторонам кабинета, чтобы через некоторое недолгое время предстать перед правдивейшей и прекраснейшей госпожой в полном великолепии своих рыжих бород и бархатных одеяний.

А в это время слуги Чумакино подкрались к спокойно и сладко спящей в кресле даме, видящей во сне своего единственного Мейера, и сняли с нее все до нитки. Впрочем, не совсем все. Они оставили на голове дамы жемчужную диадему, а на ногах сапожки тончайшей кожи, отделанные драгоценными камнями — дар из Московии. Хитрые слуги были хорошо проинструктированы и знали, что получат от Чумакино гораздо больше стоимости сапожек и диадемы. В алчность же доктора Мейера, польстившегося на богатые сапожки, никто бы не поверил.

Нет, слугам нужно было создать впечатление гораздо более гнусных замыслов нечестивых гипнотизеров! Торопясь и подгоняя друг друга, они перенесли безмятежно спящую синьору с кресла на стоящее в углу кабинета ложе, покрытое пурпурной шелковой тканью, и постарались придать ей позу одной из тех прелестных и соблазнительных Венер, изображением которых столь славятся итальянские живописцы, в особенности маэстро Тициан.

И вот когда оба гипнотизера, Мейер и его племянник — один во всем блеске мужественной зрелости и силы, другой — сияя утонченной грацией и свежестью юности, — появились в кабинете, они узрели совершенно нагую даму, в сладкой дреме раскинувшуюся на пурпурном ложе. Оба застыли на миг пораженные, затем каждый поспешил прикрыть даму первой попавшейся тряпкой от взоров соперника. Была срочно вызвана служанка, одевшая даму в какую-то свою одежонку — одежда дамы бесследно исчезла. Впоследствии именно эта служанка была главной свидетельницей на судебном разбирательстве, посвященном гнусному преступлению Мейера и его племянника.

Выведенная Мейером из гипнотического сна дама, увидев на себе чужую одежду, тут же упала в обморок, а когда очнулась, ни Мейера, ни его племянника в кабинете не было — их увела полиция, привлеченная громкими свистками слуг.

Мейеру и его племяннику Натану в скором времени удалось эмигрировать в Англию, где Мейер получил звание пэра, титул сэра и поместье в Йоркшире. Прекрасная дама перенесла шумный скандал, на улице на нее показывали пальцами. Она тщетно пыталась вспомнить, что же в действительности было в кабинете чудесного лекаря — и не могла. Это ее страшно огорчало, потому что временами ей казалось, что она так и проспала свое счастье.

Музей доктора Мейера она сберегла и даже добавила к нему экспонаты, касающиеся юного Натана, который, по доносящимся из Англии слухам, тоже стал знаменитым на весь Альбион лекарем.

Некоторые пизанцы надеются, что этот музей будет восстановлен и слава двух знаменитых гипнотизеров-врачевателей вновь овеет городок, ставший некогда их временным пристанищем.

Гвидо и англичанка

Венеция, как известно, славится своими карнавалами. Но венецианцы — народ привередливый, к тому же в те времена, о которых идет речь в нашей новелле, над городом нависла угроза чумы, эпидемия которой уже вовсю разгоралась, скрываемая медиками и чиновниками, боящимися разъяренной толпы. Вот почему управители города не жалели средств, чтобы провести карнавал как никогда пышно. Среди намеченных мероприятий было и такое новшество, как конкурс красавиц, на который допускались прекрасные дамы не только из Италии, но и из других мест. К слову сказать, в том году приток гостей в Венецию сильно оскудел — слухи о чуме неведомо как достигли ушей чужеземцев быстрее, чем самих венецианцев.

Тем не менее конкурс был объявлен, и к его устройству и проведению был привлечен и блистательный Гвидо Латино. Гвидо был адвокат, оратор, актер, литератор, ювелир, медик. Короче, трудно было найти в Венеции человека более разностороннего и живого. К тому же он был хорош собой, ловок, остроумен, нравился дамам и пел под балконами прекрасных венецианок замечательные серенады собственного сочинения. Одно омрачало жизнь Гвидо — необходимость жить в Венеции. Воспетый многими несравненный город был для Гвидо издавна ненавистен. К тому же перспектива чумы, о которой, благодаря своим связям, Гвидо узнал одним из первых, а также недостаточное признание его талантов соплеменниками, для которых Гвидо был «свой парень», а следовательно, ни на что не претендовал, — заставляли его буквально жаждать отъезда. Но выехать из Венеции в те времена было чудовищно трудно — повсюду стояли военные посты, охраняющие морские въезды и выезды. Дож Венеции вовремя сообразил, что сделай он выезд свободным — и Венеция опустеет.

В разгар подготовки карнавала Гвидо получил послание от своего английского друга Майкла, с которым вместе учился в Болонском университете, что в Венецию направляется родственница Майкла, дама в высшей степени тщеславная и с фокусами, но не вредная и не