Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

государств. И чем больше они озорничали, тем дольше им аплодировали. Генрих узнавал в Озорнике собственные черты, но благодаря этому страстнее, парадоксальнее, напряженнее и смешнее могли бы получиться картинки.

Игра, ставшая смыслом и сутью жизни. Безудержное озорство, перекинувшееся на отношение к женщине. Ничего трагического, сложного, а тем более таинственного. Безумная, животная, упоительная радость сексуального озорства.

Он работал с наслаждением, по ночам, когда не спалось. Рисунки тушью получались живыми, смешными и жгучими. Этой жгучести способствовало то обстоятельство, что в Озорнике узнавался сам Генрих, его характерные жесты, выражение лица, абрис фигуры. И стиль поведения, который рисунки демонстрировали с затейливой изобретательностью. Причем Генрих ничуть не стыдился сходства с персонажем, а как бы радовался освобождению от чего-то, что тяжелее, мучительнее и, возможно, прекраснее озорства. Но куда уж нам…

Несколько рисунков он отнес в одно из частных издательств, где к замыслу отнеслись с большой заинтересованностью. Такого рода издание сулило коммерческий успех.

Генриху стало казаться, что он на пути к излечению. Еще немного — и похолодает не только в природе, но и в его душе, освеженной озорством. Самое же забавное, что с ним и в жизни стали происходить истории, напоминавшие те, которые случались с бесчувственным и утонченным испанским вертопрахом.

Глава VI

Чужая жена

В одну из душных ночей за Генрихом зашел его приятель — художник, на летние месяцы приехавший из Израиля («из одного ада в другой», как он шутил). И они зачем-то направились к бывшей жене этого художника, в Израиле переучившегося на зубного техника. Бывшая жена, которая прежде тоже была художницей, теперь подрабатывала продажей польской косметики.

По дороге приятеля истерзали сомнения. Зачем они идут? Он ее не предупредил. Возможно, она уже спит, хотя всегда страдала бессонницей. Да еще истеричка, каких мало. Будет скандал. Он ей полгода не звонил и не писал.

Но Генрих, охваченный лихорадкой работы над своим Озорником, приятеля всячески подначивал. Пусть тот хотя бы окликнет свою бывшую супругу, а остальное Генрих берет на себя.

Приятель был слабак, изнуренный жарой и малоприятными воспоминаниями (вот кому бы не помешали таблетки мудрого доктора, на пути которых стояла отечественная бюрократия). По дороге он не переставая ругал Израиль, Россию, климат в обеих странах, свою профессию (бывшую и теперешнюю), свою бывшую жену. Ругал бы и нынешнюю, если бы успел ею обзавестись.

Генрих нервно вздрагивал от его голоса, чересчур громкого, с приметным чужеродным акцентом и гневно-обличительными интонациями библейского пророка, с той разницей, что обличения касались исключительно ерунды.

У дверей некогда своей квартиры приятель совсем скис, струсил и, позвонив, окликнул свою бывшую жену таким тонким испуганным голосом, что сам Генрих этого голоса не узнал. Но жена узнала и загремела засовами и цепочками.

— Ты, Лев? (Вот уж кому не подходило имя.)

— Угу, Рита.

— Почему же без звонка?

Не отвечая, приятель на цыпочках попятился от дверей и исчез в темноте подъезда.

Генрих остался. Маски и плаща у него не было, зато была темнота, ночная жара, всеобщее помутнение мозгов, на что он и рассчитывал. Чужая бывшая жена наконец справилась с замком и встала на пороге темным крупным силуэтом в чем-то белом. (Вероятно, в ночной рубашке.)

Хотела зажечь свет в прихожей, но Генрих положил руку поверх ее протянутой вверх руки. По-видимому, что-то в его жесте ее смутило. Она взглянула на свою и его руку, на темнеющую, в рефлексах ночной рекламы из дальнего распахнутого окна, фигуру Генриха и прижалась прямо к его пропыленным брюкам и мокрой от пота рубашке. Он так и не понял, сразу ли выяснился его обман, или все же вначале он выступал в роли другого обманщика — бывшего мужа. Во всяком случае, до кровати они не дошли. Упали прямо на пыльный коврик в прихожей. Обоими овладело что-то нечеловеческое, безудержное. Такой свободы и безнаказанности Генрих еще никогда не испытывал. А чужая жена, видимо, испытывала мазохистскую радость от того, что бывший муж оказался еще большим подонком, чем она предполагала.

Или это все-таки он, до неузнаваемости измененный чужой страной и годами разлуки? Они не смотрели друг на друга и не проронили ни слова.

Обманывал он, обманывала она. И общий обман давал радость безнаказанности и подросткового жгучего озорства.

Он чувствовал, что ей не хотелось его разоблачать. Так было легче, спокойней, и время утекало не в бессонной одинокой тревоге, а в озорной приятности, в глубине которой сладко копошились безмерная обида и непереносимое унижение…

Когда он уходил (убегал, ускользал, надвинув карнавальную маску на лицо и запахнув плащ, снятый с плеча бывшего мужа), женщина, смеясь, спросила, нет ли у ее бывшего супруга в Израиле еще какого-нибудь дружка, такого же бойкого и озорного. И потом, сквозь тонкую деревянную дверь (на железную, вероятно, не хватало денег, заработанных продажей косметики), он слышал ее тонкий отчаянно-радостный (отчаянный или радостный?) смех.

Глава VII

Заманчивое предложение

Обуреваемый внутренним жаром, Генрих пытался победить его работой. Но на настоящую творческую работу, которой требовал Озорник, не всегда хватало сил — жара и женщины изнурили. И он стал искать халтуру. В какой-то газетке прочитал частное объявление с предложением отреставрировать небольшой холст начала XIX века.

На телефонный звонок откликнулся чуть дребезжащий женский старческий голос, явно обрадованный появлению претендента на реставрацию.

— А как я узнаю, что вы не вор и не мафиози?

— У вас цепочка есть?

— Кто же сейчас без?

— Ну, так я просуну через цепочку билет Союза художников. Он с фотографией.

— А разве его нельзя подделать или купить на рынке?

— Можно. Как любой документ. (А на кой черт ему эта слабенькая халтура?) Видимо, я вам не подойду. Вам нужен человек с рекомендацией.

— Нет, нет. Вы как раз подходите. (Дребезжание в голосе усилилось.) У вас очень интеллигентное произношение. (Резкий квохчущий смех.)

Неужели все в этом городе обезумели? Какая связь между его произношением и работой реставратора? Он все же поехал, хотя это был другой конец города — Теплый Стан. Что-то не давало ему сидеть на месте. Поздним вечером он был у заказчицы. Открыл лысый старикан в белой футболке с надписью на каком-то неизвестном Генриху языке. Может, из Таиланда? Через минуту дверь хлопнула — старикан ушел.

— Пошел прогуляться до метро.

Генрих сразу узнал дребезжащий голос хозяйки. Она въехала в комнату на каталке.

Седые, красиво завитые, синеватые волосы, напоминающие парики на картинах XVIII века. Розовое, лоснящееся, спокойно-горделивое лицо. По виду, лет за шестьдесят. И словно не на